Она была птицей. Часть первая

Со Светланой Хвостенко я сначала познакомился заочно. В 1987 году (я учился тогда в 10 классе) набрался смелости и послал свои первые стихи в газету «Ленинец». Уже вовсю шла перестройка, но в провинции все еще было по старинке, неторопливо и беспросветно скучно. Лишь молодежная газета (коей был «Ленинец», он потом так и стал называться — «Молодежная газета») отличалась живостью и даже умеренным бунтарством — и по стилю, и по темам. Светлана потом скажет о «Ленинце» тех времен — «островок свободы». Газета печатала стихи молодых, писала на спорные, дискуссионные темы, рассказывала о рок-музыке — тогда это было внове.

Вскоре мне пришел по почте ответ — на бланке «Ленинца», отпечатанный на машинке, но подписанный от руки — Светлана Хвостенко. Рецензент отмечала, что в моих стихах чувствуется «привкус Вознесенского» (это было правдой — я тогда очень любил Вознесенского, а из «классиков» — молодого Маяковского). Из всей подборки Светлана выделила только одно, самое безыскусное, как мне тогда казалось, стихотворение — про осенний дождь. Там были строки: «скажи мне, дождь, когда дожди пройдут?». Светлана процитировала и написала: «в этих строках заложено больше, чем вы сами хотели, а ведь это и есть признак поэзии». Мне эти слова четко запомнились. В конце письма было приглашение прийти на литобъединение при «Ленинце» в Дом печати на проспекте Октября.

Я пришел и попал на обсуждение каких-то стихов. Там я в первый раз увидел Светлану. Она была старше меня на 6 лет. Потом, через несколько лет, когда мы познакомились поближе, эта разница стала скрадываться, но мне 17-летнему, она, конечно, казалась совсем взрослой (хотя ей было всего 23). Имя «Светлана» ей очень подходило. Во-первых, она и внешне была какой-то светлой. Рыжеватые волосы («мои медные кудри» — напишет одна в одном стихотворении), бело-бледная, с веснушками кожа, как бывает у рыжих. А во-вторых, она производила сразу же какое-то светлое впечатление. Она была очень веселой, жизнерадостной, порывистой, словно в каждый момент готовой взлететь. Немного нескладная, очевидно, сильно близорукая, быстро ходившая, быстро на все реагировавшая, она была похожа на птицу.

Она, как многие люди глубокого ума (потом я узнал, что ее отец — знаменитый физик из академии наук) смотрела на все с юмором. Потом я понял: выглядеть и вести себя несерьезно, это прерогатива человека, который очень серьезно относится к жизни. Так вот, она смотрела на все не с иронией и сарказмом, как разочарованные интеллектуалы, а именно с юмором. Будто замечая в обычных вещах какие-то странные и забавные ракурсы…

Стихов своих она в тот вечер не читала — я их прочел потом и понял, что это — одна из самых талантливых поэтов, каких я только знал (а я знал их немало). Но талантливость чувствовалась во всем ее облике.

На то литобъединение я сходил пару раз и бросил. Подумал: они — поэты, а я, пожалуй, так, любитель. Наверное, я испугался обсуждения стихов, свидетелем которого я стал в первый раз. В 1988 я поступил в университет, на физический факультет. Однако изучение матанализа и квантовой физики вовсе не отбило охоту к стихотворчеству, скорее наоборот. Все мои тетрадки с лекциями были испещрены черновиками стихов. Формулы, формулы, а между ними — стихи. Одно из них — верлибр — я послал в 1990 году в «Ленинец» и оно неожиданно для меня было опубликовано в литприложении «Остров», которое делала Светлана. Это была моя первая публикация, за которую я даже получил гонорар — рубль с копейками. По ценам 1990-го года это было неплохо, одна сороковая часть моей месячной стипендии. Кажется, я тогда ей позвонил или зашел к ней в редакцию.

В университете я подружился с таким же поклонником раннего Маяковского, как и я — Колей Новиковым. Он был историком, физфак и истфак соединял переход, рядом с которым была курилка. В ней мы и встретились. Привлек он меня тем, что в перерыве, в клубах дыма читал наизусть «Облако в штанах». Потом пришел из армии Раис Габитов (всем известный в Уфе 90-х как «Рок»). Он был поклонником Андре Бретона и французских сюрреалистов (благодаря ему я познакомился с их творчеством) и сам писал стихи в духе сюрреализма. Я тоже писал что-то, претенциозно называемое мной «антистихи». У нас возникло спонтанное авангардное литобъединение, которое мы назвали «Идол» (просто открыв словарь и ткнув в первое попавшееся слово, им оказалось — «Идол»). Мы выпустили даже тогда самиздатовский сборник «По ту сторону глаз», а 14 апреля решили провести поэзомитинг около памятника Маяковскому (это уже было время несанкционированных митингов, но, правда, политических). Я туда позвал Светлану как журналиста «Ленинца». Она пришла и, кажется, даже прочитала стихи. Ее все это веселило — и то, что мы надели на каменного Маяковского (того, что около бассейна) огромную желтую кофту (соседки Рока по общаге сшили ее из шторы) и то, что набежали пенсионеры, принявшие нас за активистов молодежного коммунистического движения (хотя мы в основном читали вещи дореволюционного Маяковского-футуриста — «Я сразу смазал карту будней» и т. д.). В общем, Светлане все очень понравилось, хотя заметка в газете так и не появилась (думаю, начальство не одобрило).

Ближе мы познакомились со Светланой через несколько лет, в 1994–1995 годах. Я тогда уже пришел в «Ленинец» как внештатный корреспондент (помню, удостоверение мне выдал Виктор Савельев — редактор «Ленинца», отец ныне известного далеко за границами России, замечательного и уважаемого мной писателя Игоря Савельева). Вместе с моим другом — поэтом Толиком Яковлевым (увы, ныне покойным) мы помогали Светлане делать поэтическое приложение «Остров» (она уже стала его официальным редактором).

В одном из кабинетов редакции «Ленинца» проходили заседания литобъединения. После официальных разговоров народ быстро перетекал на лестницу, где все сразу закуривали. И в этом кромешном дыму, где, казалось бы, дышать нельзя, обсуждение продолжалось часами, пока вахтер не выгонит. А когда выгонял, мы перемещались на улицу Зорге, в квартиру на 12 этаже, где жил Толик. Когда я вспоминаю те дни, мне почему-то видится образ Светланы на лестнице Дома печати с сигаретой, она тогда помногу и как-то очень жадно курила. И вспоминаются ее шуточки: «Рустик, не будь грустик».

Светлана была очень щедрой и совсем независтливой. Если она видела в человеке даже не талант, а малый проблеск дарования, малую искорку, то старалась эту искорку раздуть, охраняла ее от сквозняков, чтоб огонек занялся или, переходя на прозу, всячески поддерживала, публиковала, одобряла, советовала, как сделать стихи лучше. Я обязан ей первой стихотворной публикацией в республиканской прессе, но не только я — таких десятки и сотни. Редактируемый ею «Остров» открыл уфимцам имена, и стихи и прозу тогдашних «молодых» — Анатолия Яковлева, Аркадия Аршинова, Вадима Богданова, Андрея Юдина, Марка Когана, Анвара Алмаева, Рамиля Шарипова и многих, многих других. Современным молодым людям, думаю, трудно понять, что тогда значила для поэта и писателя публикация в официальной газете. Сейчас есть Интернет, каждый может открыть канал в Телеграме, на Дзене, создать свой сайт — и публиковать свои стихи, прозу, статьи сколько душе угодно.

Тогда же, пока тебя не опубликовали в газете или журнале, твои сочинения были неизвестны никому, кроме узкого круга знакомых и родственников. И наоборот, публикация возносила тебя в разряд «писателей», сочинителей, получивших какое-никакое, а государственное и общественное признание. Публиковали ведь далеко не всех, была жесткая цензура, и материалы для публикации отбирали не только по политическому, но и по эстетическому принципу.

В литературных отделах газет и журналов сидели люди не случайные. Многие из них были настоящими профессионалами, с зорким душевным глазомером, эстетическим чутьем (такой была и Светлана). Да и тиражи газет и журналов измерялись порой даже не десятками, а сотнями тысяч экземпляров (так, тираж уфимской газеты «Ленинец» в конце 1980-х был 170 тысяч экземпляров). Молодой сочинитель, который благодаря Светлане мог лицезреть на страницах «Ленинца» «плод бессонных ночей», враз становился знаменитым в городе и республике. Ему звонили его знакомые, друзья, родственники, его уважительно приветствовали преподаватели в университете, им начинали интересоваться в местном Союзе писателей…

Окончание следует…