Рождающая Созвездие: поэтесса Светлана Хвостенко

Поэзия есть самореализация и Богореализация: личная агония поэта и теогония в его стихах.

 

1

Общество ничего не должно своему поэту, пока оно не усвоило великих уроков-прозрений поэта. Сильные поэты моего поколения (я говорю сейчас о Светлане Хвостенко (1964 – 2013 гг.) и ещё о ком-то, их немного) не поучали массы (не дурили им головы искусственной пустой пропагандой), но поэты воспевали любовь, являли миру единственную реальность или то, что с ней сталось (как поздний А. Банников периода распада, поздняя С. Хвостенко) в стихах. Насаждали Сад вечности прямо посреди общественной смуты, идеологической помойки, столпотворения истории конца прошлого и начала нынешнего века.

Такие уфимские поэты, рождённые в Оттепель, как А. Банников или С. Хвостенко (и ещё немногие) облекали гул, звуки времени в гармонию, извлекали стихи из всего: из болезней века, из шума времени, из мутной пены перемен. Они выражали, озвучили свои озарения в стихах для всех людей-читателей. Поэтическая реальность (большая реальность) – это не плоский социум, не общественный строй, состоящий из масок и ролей для персонала. Поэты не только изображали в стихах реалии мира, но и обнажали свои души, и стихи выпускали в мир. Это доброе занятие было отнюдь не безопасное, оно не гарантировало адекватной реакции обывателя. Добро не всегда порождает добро. Сквалыжнику-обывателю – не до поэтов и стихов. А стихи, сотворённые великими душами, взмывали над миром чистогана, над бесчисленными пройдохами и мошенниками, кружили над головами незадачливых зевак, как стаи прекрасных домашних голубей, птиц удивительной породы и окраски, и таяли в небе.

 

2

Несмотря на все ужасы и бездны бытия настоящему, большому поэту открыта гармония жизни. В гармонию поэт возводит слова-стихи (стихии, элементы хаоса, выстраивает их заново). «Поэт приводит в гармонию слова и звуки» (А. Блок).

Светланы Хвостенко нет больше с нами – но есть её необыкновенная поэзия, эти самые слова-стихи. Звуки, возведённые в гармонию из общего распада и ставшие частью Универсума. Кто знает и помнит их сегодня? Кому из массы читателей эти похищенные у смерти звуки и слова оживляют сегодня душу? Кто, счастливец (потому что это – истинная радость!), живёт настоящей поэзией сейчас? Кого, пока я пишу эти строки, дивная поэзия живит, как вдохновляла она своих поэтов, рыцарей и прекрасных дам, предстоящих перед вечностью, вечно бесстрашно стоящих на грани гибели, распада и смерти, пока иной считал свой доход?

Поэзия поэтов моего поколения (я говорю сейчас о С. Хвостенко, но есть ещё несколько поэтов) преобразила мир, историю 80-х, 90-х и нулевых годов, а вместе и каменный век в душах многих благодарных своих читателей. Есть ценители русской поэзии, есть почитатели таланта С. Хвостенко. И кто это пережил на себе, испытал это счастье, подними руку с огненным цветком в пальцах – в знак приветствия и памяти о поэтах. Это – не пустой жест: пусть цветок поэзии, огонь её, затрепещет вновь! Это – любовь, бессмертие и жизнь дрожат прозрачным мотыльком в правдивом луче художественного смысла, порхают бабочкой цветного, предвечного счастья.

 

3

С. Хвостенко, поэтесса, чтобы создать высокий лад и самый свод своей удивительной, неслыханной ещё, могучей, как круги Неба и недра Земли, поэзии (казалось бы, для Уфы невозможной, но именно в Уфе (а потом и в Петербурге) рождённой, – истёрла для этого семь железных башмаков и съела семь железных хлебов – как Настенька из русской народной сказки. Помните, та отправилась за тридевять земель, искать своего Финиста Ясного Сокола, и долго-долго не могла добраться до небесных его чертогов?.. Но добралась-таки!

Но что за чудесный дар любви был у поэтессы С. Хвостенко? Откуда вливалась в девушку та невероятная, баснословная энергия, с которой поэтесса с юности (я думаю, с рождения) входила в таинственную метафизическую связь? Впадала в любовь, как река, – безудержно, безоглядно, бурно. И, судя по её совершенным стихам, делала поэтесса это осознанно, бесстрашно, безупречно, со всей творческой страстью отдаваясь потоку духовной энергии – каким-то роковым даже для себя образом. Страшным, но и прекрасным – в своём безусловном, высшем утверждении. Не отсюда ли и её склонность к року, музыке того времени – распахнутого во все стороны света?

И стихи поэтессы, если не всегда, то часто, – гимн её великой любви. Будь это весенняя песнь девичей невинности или осенняя, зрелая песня горького опыта немолодой уже поэтессы. Жизнь поэтессы и окружения в её стихах широко освещалась внезапным многосложным могучим творческим лучом, выхватывающим из смерти, из бездны времени любимые лица: Эвридики (юной прекрасной танцовщицы), Орфея (рок-певца, музыканта, влюблённого в подругу поэтессы – ту самую танцовщицу), наконец портрет самой поэтессы, автора гениального цикла стихотворений «Созвездие Эвридика».

Стихи С. Хвостенко – это танцы, звуки и песни эпохи конца века (прекрасного трагического fin-de-ciecle), разверзшегося на наших глазах и у нас же под ногами ещё до момента Перестройки. Когда всё рушилось и возникало заново. «Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые…» – сказал некогда поэт, словно о том нашем времени. О времени рока, о времени, пролетевшим кометой и недавно погасшем, растворившемся в вечности.

И что это был за дар такой – способность поэтессы всей силой своей любви, властно, беспрекословно закольцовывать в композиции безошибочные звуки-смыслы и утверждать навсегда уже единую, единственно необходимую миру гармонию – «любовь, что движет солнцем и звездами» – читатель стихов С. Хвостенко увидит, услышит, почувствует сам, читая собрание удивительных стихотворений С. Хвостенко.

 

4

Неизвестно как, только в пальцах у поэтессы каким-то чудом оказалось однажды волшебное пёрышко, доставшееся девушке от упорхнувшего из её светёлки Финиста Ясного Сокола.

И то было не простое, но путеводное, стихотворческое пёрышко.

Судьбоносное и лёгкое, возносившее её высоко и унёсшее в конце концов Светлану-поэтессу на седьмое небо поэзии теперь уже навсегда. Вот оно, перед нами, то дарованное ей и воспетое ею в стихах непростое счастье великой любви – её истинный талант: трагедия и необъятная радость, таинственный свет и восторг всей жизни, боль и радость, запечатлённые в стихах навеки.

 

5

И я знаю лишь одну другую русскую поэтессу, равную С. Хвостенко по силе любви – безудержной, открытой, безоглядной...

Когда чувственность поэтессы и самый Дух, веющий всюду – различить и разъять уже просто нет никакой возможности. Тут, в таких редкостных для мира стихах о любви, невозможно уже отделить святость от греха. Первой великой русской поэтессой, выразительницей такой «беззаконной» любви, невозможной в быту слишком строгих, приземлённых обывателей, была Марина Ивановна Цветаева. (В Греции была Сапфо, но там иная история.)

А. Ахматова, другая гениальная женщина-поэт начала 20-го века, от сексуальности, от влечения к мужчине однажды словно отшатнулась. М. Цветаева, напротив, растворила самый пол в любви (не отбросив сексуальность, но подняв её на высший уровень своих глубоких чувств) одухотворив в любви и сам пол (тот слился с потолком, фигурально говоря). И никакая обывательская мораль, никакой быт не в силах отделить такую, Божественную уже Любовь, от земной её тяги. Нет на неё инквизиции: любая клевета на поэтессу – сама есть страшный грех против побеждающей мир любви. Лишь Гений, Дух, приносит такую Любовь в нашу жизнь. И мы можем быть благодарны избранным душам за неё: они воспели её.

 

6

И вот в нашем поколении поэтов, родилась вторая поэтесса, равная по калибру души первой, М. Цветаевой, так же чувствующая себя то «ведьмой», то «колдуньей». Никуда ведь не делись и сегодня они есть на свете, как и прежде, люди, которых А. Пушкин заклеймил кличкой «чернь»: эти низкие души, недобрые судьи поэтов, не ведающие, что творят святотатство, толкуя поэзию наоборот, подвергая любовь сплетням и даже гонениям.

Так вот, второй большой выразительницей беспредельной любви, растворённой в глубоко интимном внутреннем чувстве любви, охватывающей поэта целиком, была Светлана Викторовна Хвостенко (1964 – 2013 гг.).

(Были, разумеется, и другие поэты, просто уступающие двум названным поэтессам в силе именно любовного душевного дара. Но не в духе, скажем, надежды, веры, смирения или терпения, например. Много ведь есть даров небесных в поэзии).

Аллилуйя такой Любви – есть у неё и свои Рыцари, и свои Прекрасные дамы.

Бесстрашная любовь разлита по всей лирике С. Хвостенко. Но в «Созвездии Эвридики», вершине своего творчества, поэтесса сама превратилась в Великую Песнь Любви, торжествующую победу над смертью. Пройдя через муки творчества, С. Хвостенко разродилась «Созвездием Эвридики», украсила им небо русской и уфимской поэзии. Любовь прошла поэму насквозь. Стихи цикла переходят все условные границы. Орфей спускается даже в ад за Эвридикой, а влюблённая в Орфея поэтесса (автор всего цикла «Созвездия») воспевает возлюбленную Орфея, прекрасную Эвридику, и сама любуется ей. Никаких мещанских земных условностей нет в поэме-цикле стихотворений. В Универсуме, который сотворила в стихах С. Хвостенко, растворились все границы, разделяющие души героев поэмы. Это подвиг поэта, когда ему удаётся совершить такое, его самореализация. Теперь нет для любви границ – вот благая весть поэзии С. Хвостенко, – никогда и не было.

 

7

Мир умерщвляет поэта (прежде всего в себе) отсутствием живого эха на гениальные стихи. Мир занят слушанием модных песен, любой эстрадной, киношной или театральной толкотнёй, предпочтением чего попало, а гениальных стихов мир не слышит. Мир оглушён, мир ослеплён: мертвыми образцами, искусственными вещами, интеллектом, наукой, чем угодно. Миру не нужна реальность, не нужен Бог, не нужен поэт. Мир тусуется, мир воюет. Миру нужна валюта, мир поклоняется мертвому изображению на долларе.

Мир творит кумира.

Мир делает всё, лишь бы не слышать настоящих стихов и не впускать себе в душу живую истину, красоту, любовь: душа мира боится любви. Мир побивает истину, когда слышит её, на красоту мир закрывает глаза. Мертвый поэт – ещё куда не шло, но живой...

Живые стихи опасны оживлением души мира.

Стихи животворят читателя. Поэт питал свои стихи собственной кровью, бережно вынашивал их в тишине своего дыхании. Искусственные стихи безопасны для искусственных душ, но живые…

Поэзия побеждает мир ложных ценностей, разбивает идолы безликих толп, грозится оживить мёртвые души, не подчиняется искусственному интеллекту.

 

8

Потому мир и не читает поэта, что боится прозреть. Поэзия сбивает с толку корыстолюбие: она единственная, кто не сеет смерть вокруг. Поэзия – исключение из этого мира, и сам поэт беспредельно тих, как самое благо, только тогда он открыт всеблагому Духу.

 

9

И мир заново оживает в удивительных стихах поэта уровня С. Хвостенко, отражается, цветёт в чистых, прозрачных, глубоких водах (дна не видно!) поэзии. Поэзия – волна мирового океана, даже в лужах её искрится, играет оживает вся природа. Ложь утекает – открывается незамутнённый взгляд на вещи.

И если сегодня «рок-н-ролл мёртв», то поэзия жива всегда – к ней нужно только повернуться своим лицом. Погрузиться лицом в поэзию, как в траву, в цветы, в волну, в небо.

Перед нами такая удивительная возможность: стихотворения С. Хвостенко разных лет.

Не упусти её, любезный читатель.

Сбрось все свои маски, шагни к Зерцалу Поэзии, смело загляни в её запредельную пустоту. В первозданных водах поэзии по-прежнему отражается Бог (Богиня, Божество) и твоя живая Душа. Над бесконечными родовыми водами – вечно носится Дух, который благ, беспрестанно сотворяя мировую жизнь.

Этот «процесс» – единственная твоя реальность, читатель.

«Поэзия – есть Бог в святых мечтах земли» (В. Жуковский).

 

10

Я впервые увидел Светлану Хвостенко в 84-м году на обсуждении её стихов в Доме печати. Какой-то номенклатурный дядька-литератор (не скажу сейчас кто был сей) придрался к её подборке так:

– Вот вы тут написали… Но такого слова нет в Академическом словаре русского языка.

– Такое слово есть в моём словаре! – сходу парировала юная поэтесса.

 

*  *  *

Если голубя Духа упустишь –

так три тысячи лет не поймать.

«Не ходи на бесовскую пустошь», –

говорила мне старая мать.

Да пугала шайтаном и лешим,

да сулила глухую тоску –

дескать, в речке русалочка плещет,

дескать, филин сидит на суку,

дескать, в подполе водятся злыдни,

да и пращур к ослушникам строг, –

и давай-ка мы, дочка, полынью

обметем наш высокий порог.

Не убогим плевать против ветра –

не грешить бы ни духом, ни сном –

лучше лишнего вовсе не ведать,

чем поганым прослыть ведуном.

Только мне-то хотелось иного,

только в чем-то была я права,

потому что все снова и снова

век за веком тянулась молва

о какой-то разборчивой девке,

что не хочет и знать женихов;

то ли здесь, то ли будто бы где-то

все до третьих сидит петухов.

Знать, летает по небу на ступах,

возвращается, ишь, на заре,

и горазда заманивать любых,

да за это гореть на костре.

– Ничего... И нахлынет, и схлынет

половодье в назначенный срок...

Я сегодня сухою полынью

обметаю убогий порог.

Будет лето за долгой весною –

не суди урожай по весне!

А любимые... все-то со мною.

Все вернутся однажды ко мне.

                    Светлана Хвостенко