Со взглядом дальше реальности

Когда я впервые увидела Светлану Хвостенко в редакции главной молодежной газеты Башкирии «Ленинец» («Ленинсы»), в которой после филфака Башгосуниверситета начинался мой журналистский путь, первое, что бросилось в глаза – её взгляд человека, пытающегося настроить все доступные диоптрии с тем, чтоб внимательнее разглядеть в данный конкретный момент что-то важное. У Светы было, насколько помню, очень плохое зрение, близорукость, и из-за этого траектория движения ее глаз иногда казалась устремленной словно поверх людей, стен нашей редакции на бессменном 8 этаже уфимского Дома печати, поверх самой окружающей реальности. Когда позже она решила заменить тяжелые очки в совковой роговой оправе на только появившиеся тогда в продаже линзы, это впечатление только усилилось. Взгляд ее оставался прежним – немного прищуренным, сосредоточенным на собеседнике и в то же время рассеянным, словно устремленным куда-то дальше. Сейчас я думаю, дело было не только в зрении.

«Ленинской» дорогой

Мы познакомились во второй половине восьмидесятых годов. Я к тому времени успела поработать в «Ленинце» учетчицей в отделе писем, откуда после написания нескольких заметных журналистских материалов меня перевели на работу в отдел пропаганды. Само название газеты, позже переименованной в «Молодежную», и название отдела «пропаганды» сейчас кажется бесконечно архаичным. Но к моему приходу в газету ее задачей была именно оголтелая прокоммунистическая пропаганда, поскольку издание было органом Башкирского обкома комсомола, а его жестко курировал местный обком КПСС.

Но, если названия тогда еще оставались советскими, сама жизнь уже начинала стремительно меняться. После десятилетий идеологического оцепенения глотком свежего воздуха казалась начинавшаяся горбачевская «перестройка», и именно молодежная газета тогда оказалась в роли экспериментатора – ей позволялось чуть больше вольностей, чем большим партийным изданиям. Набивая себе «шишки», команда газеты с энтузиазмом день за днем «тестировала» пик разрешенного – до какого именно уровня в свободе слова тех лет было дозволено дойти, а куда лезть было еще «рано».

Общими усилиями «Ленинец» постепенно превращался из комсомольского рупора в пространство более или менее свободной общественной дискуссии. В газете публиковались яркие материалы о сталинских репрессиях, о забытых страницах истории, людях и вещах, о которых раньше было «не принято писать».

В редакции царила атмосфера почти опьяняющей свободы – команда «Ленинца» могла себе позволить, набравшись храбрости, опубликовать, например, одно из первых в России пространных интервью и воззвание против ГКЧП Бориса Ельцина, считавшегося тогда «отцом русской демократии». Коллектив был молодой, отчаянный, талантливый, не случайно немало «ленинцев» тех лет позже стали журналистами, известными на федеральном уровне.

При газете действовало литературное объединение, которым руководил тогда от редакции Иосиф Гальперин – яркий поэт, получивший позже известность как спецкор одной из самых серьезных газет того времени «Совершенно секретно». Он, кажется, и привел в этот литературный клуб и в редакцию «Ленинца» Светлану, для которой сотрудничество с газетой было важно, как я понимаю, и как возможность «набить руку» как будущему литератору, и как скромный, но приработок. Она охотно бралась за журналистские задания, хотя повседневная газетная «текучка» явно не была ее стихией. Репортажи, бытовые истории, расследования требовали жесткости, цепкости, умения крепко стоять на земле. Света же всегда немного парила над землей.

От своего отца, Виктора Ивановича Хвостенко, возглавлявшего тогда отдел физики Академии наук Башкортостана, она унаследовала, видимо, способность ставить перед собой задачи из области невозможного. Тот был человеком немного авантюрного склада, и в свое время направил, например, нескольких молодых ученых из Уфы в Таллин посмотреть, как устроен какой-то самый продвинутый американский масс-спектрометр, а потом поставил перед ними практически невыполнимую задачу – «догнать и перегнать Америку», собрав аналогичный прибор из самодельных деталей, «на коленке», в помещении бывшей купеческой конюшни на Карла Маркса в Уфе.

А еще – из своего детства, прошедшего рядом с деревянными казенными казармами на той же улице в Уфе, где приходилось каждое утро просыпаться под строевую муштру солдат, Света, как мне кажется, вынесла желание «выйти из строя», вырваться из марша «скованных одной цепью», осознать себя как отдельная личность.

Дух нашей «молодежки» был тогда как раз таким. Вместо бесконечных пропагандистских очерков о комсомольцах-победителях жатвы мы начали публиковать дискуссии на темы политики, устройства общества, экопротесты, и, кроме прочего – статьи о западной рок-музыке, которая до этого была в СССР запрещена. В отсутствие в те времена интернета мы перепечатывали такие материалы из рубрики «Звуковая дорожка» газеты «Московский комсомолец», в Уфе недоступной. В газету повалили письма от молодежи с просьбами рассказать об «Aerosmith», «Pink Floyd» и многих других популярных рок-группах, о которых советская пресса еще совсем недавно боялась даже упоминать.

Светлана, участвовавшая в подборе материалов для этой регулярной рубрики, меня удивила тем, что как-то принесла в редакцию собственный стихотворный перевод с английского языка рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда» Эндрю Ллойда Уэббера и Тима Райса – несколько тетрадных листочков в клеточку, мелко исписанных убористым почерком. Я сама большая фанатка этой рок-оперы, знаю ее почти наизусть по переводам Ярослава Кеслера. Но Света свой перевод сделала задолго до того, как появилась на свет классическая постановка русскоязычной версии этой рок-оперы в столичном Театре имени Моссовета. И это был не просто подстрочник, а попытка по-своему передать собственное понимание этой темы.

К сожалению, этот перевод, долго пролежав в редакционной папке, так и не нашел места на полосе: в газетный формат он не вписывался ни по объему, ни по жанру. Не знаю, вошли ли эти стихи в перечень ее опубликованных произведений, и надеюсь, что они не затерялись в архивах. Мне кажется, что в них уже было что-то, что вело поэтессу к главному повороту в ее жизни: ко встрече с тем, кого она возвела для себя в образ суперзвезды.

«Время не терпит плевков и лести»

В истории ее отношений с лидером рок-группы «ДДТ» я сыграла, признаться, довольно роковую роль и, когда Светы вдруг не стало, очень переживала из-за того, что невольно подтолкнула ее к тому, что захватило и увлекло ее с головой.

Дело началось с того, что в начале 1980-х «Ленинец», будучи еще идеологическим рупором не допускавшей инакомыслия КПСС, опубликовал явно спущенную «сверху» статью «Менестрель с чужим голосом». Она была разгромной для начинающего тогда свой творческий путь Юрия Шевчука и фактически стала командой «фас» для его травли и выдворения из Уфы. Певец, как известно, был вынужден уехать из родного города и в конце концов обосновался в Ленинграде, найдя единомышленников среди музыкантов Ленинградского рок-клуба – легендарной среды, где собирались тогда самые отвязные умы своего времени и рождались шедевры групп «Кино», «Алиса», «Наутилус Помпилиус» и многих других.

Публикация в «Ленинце» прошла задолго до моего прихода в газету, но в разгар начинающейся перестройки уже лежала на ней позорным пятном. С горбачевской вольницей мир начал преображаться: песни, за которые еще вчера карали, стали вдруг мироощущением большой части общества. Если раньше с подачи подруги Шевчука Эльмиры, ставшей потом его женой, среди уфимской молодежи собирались массовые подписи типа «Руки прочь от ДДТ», то теперь читатели начали писать письма с требованием извиниться перед рокером.

Для команды нашей газеты ситуация была, мягко говоря, некомфортной. Поэтому, посоветовавшись с тогдашним главным редактором «Ленинца» Маратом Абузаровым, мы решили, что тема «покаяния» назрела, и поднять ее было поручено нашему отделу. Начали думать, как деликатнее разрулить проблему и восстановить диалог с, разумеется, разобиженным на газету музыкантом – на направленную ему редакционную просьбу об интервью он, насколько помню, не ответил.

Я как журналист всегда работала в стиле прагматичном, расследовательском и никогда не была человеком поэтического склада, поэтому долго сомневалась – смогу ли в такой ситуации найти нужный язык, который был необходим для разговора с человеком из музыкально-поэтического мира. Свете же, изредка приходившей в наш отдел за заданиями, как мне тогда показалось, это было проще – имея ввиду уже проявившуюся в ней любовь и к поэзии, и к року. Видя и ее личное желание взяться за «эпохальный» материал, решили так: планируем и готовим вопросы певцу вместе, на интервью пробивается она.

Сейчас уже не вспомню деталей, но писался материал трудно и долго. Формат интервью, кажется, так и не получилось сделать, а текст переписывали несколько раз – все время казалось, что статья может быть не понята читателями и не сможет до конца снять с «Ленинца» тот след, который оставила прежняя публикация. Хотелось, чтобы материал прозвучал максимально честно, точно и сильно.

Редактор газеты, Марат Талгатович, человек осторожный, при финальном редактировании попытался немного смягчить ситуацию: заменил броский заголовок статьи «Время не терпит плевков и лести», взятый нами из шевчуковской песни, на какое-то абстрактное название – лишь бы только не раздражать обком комсомола, где на планерках по понедельникам ему и без того регулярно доставалось за все наши журналистские вольности.

Но нам со Светой повезло: редактор уехал в командировку, дежурил по номеру его заместитель, и уже когда номер сдавался в типографию (а макеты тогда делали еще в цеху в свинцовом наборе, по старым технологиям), в последний момент нам удалось вернуть статье первоначальный «заг».

Реакция была бурной. Одни читатели благодарили газету за честную попытку исправить старую несправедливость, другие язвили. Для самой Светланы выход статьи стал «окном» в мир «ДДТ» – она вышла на прямой контакт с Шевчуком, потом еще писала для газеты раз или два что-то про «ДДТ». Но главное – найдя в творчестве своего кумира не только созвучное собственным мыслям об обществе и человеке, но и нечто очень личное, буквально с головой ушла в мир ленинградского андеграунда, старых питерских коммуналок на Пушкинской, рок-музыки, бесконечных кухонных тусовок и творческой нищеты. Туда, где, казалось, больше пахло свободой и где близко была ее «суперзвезда».

Светлана уехала в Ленинград-Петербург с маленьким сыном, практически без средств к существованию, насколько понимаю, следуя за своей влюбленностью, неожиданно охватившей ее при выполнении, казалось бы, обычного журналистского задания. Могу только догадываться по ее стихам, что привязанность эта была непростой и во многом неразделенной.

Я со временем ушла из «Ленинца» работать в издательский дом «КоммерсантЪ», и больше со Светой до ее трагического ухода из жизни мы, к сожалению, не виделись. Слышала только от кого-то из коллег, что жила она бедно, тяжело, теряя зрение, и в этом была, возможно, психосоматика: нежелание видеть какие-то вещи такими, какие они в реальности.

Утешает мысль о том, что эта история стала толчком, без которого не рождается настоящая поэзия. Наверное, стоит перечитать ее стихи сейчас, спустя почти сорок лет, в иной реальности. И попробовать посмотреть на мир ее взглядом – устремленным куда-то дальше окружающего мира.