Дожить до утра. Часть первая

Ну, взял да и повесился! Висит себе на водопроводной трубе в ванной, полусидя, с бельевой веревкой на шее, и уже весь синий! Выбежав после ссоры на улицу, Дина ждала мужа во дворе на скамеечке минут десять: обычно он почти сразу выбегал следом и начинал просить прощения. На этот раз он задерживался… Стало как-то тревожно, и она не вытерпела, мигом взбежала на пятый этаж, плечом (!) вышибла запертую входную дверь, обежала за десять секунд однушку и… вот он! Замерла лишь на одно мгновение, тут же схватила ножницы, перерезала веревку. Он грохнулся с арбузным звуком головой на пол.

Вытащила за плечи в крошечную прихожую, стала делать искусственное дыхание — благо, обучали в педагогическом институте еще по специальности «медсестра гражданской обороны». Массировала ему грудную клетку, и изо рта у него пошла кровавая пена. Ей стало страшно, кинулась к соседней двери напротив:

— Помогите! Вызовите скорую, скорей! Скажите, что плохо с сердцем!

Соседка из квартиры напротив, тетя Рая, крикнула из своей прихожей в открытую дверь:

— Возраст спрашивают!

— Двадцать пять!

Скорая приехала быстро. Пожилой фельдшер осмотрел лежавшего без сознания, но уже дышащего (со страшными хрипами!) парня и беспощадно изрек:

— Зря спасала! Он же выпимши. Намучаешься еще с ним!

В машине скорой помощи Дина сидела рядом с ним, держала его за руку. В приемном покое его положили на кушетку и тут же стали «оживлять». Начались страшные судороги. Врач, фельдшер и две медсестры держали его за руки и ноги. Его колотило, молодой организм сопротивлялся смерти отчаянно. Продолжались судороги где-то с полчаса. Потом он затих. Дине все казалось, что ему холодно. Укрыть его в приемном покое было нечем. Так и лежал — синий, с переходом в фиолетовый. Глаз не открывал, сознание не возвращалось. Дина прислушивалась к его едва слышному дыханию. Уходя, врач измерил ему давление, пощупал пульс, бегло осмотрел багровую полосу на шее и бесстрастно заключил: «Если доживет до утра — будет жить!». Вздрогнула и молча проглотила прогноз.

Его так и оставили в приемном покое на всю ночь, только санитарка принесла подушку и одеяло, поохала, поахала сочувственно, по-бабски, и ушла. Дина до утра сидела с ним рядом. Слез не было, наступило состояние какого-то защитного отупения — не было уже ни страха, ни каких-либо мыслей — все это как будто отключилось по нажатию кнопки. Где-то пульсировала только одна точка: «Живи, живи, живи…». Первые лучи солнца пробились в окно уже в пятом часу утра. Дыхание у него стало чуть ровнее и глубже, почти без хрипов — Дина время от времени напряженно прислушивалась. Он открыл глаза около семи утра и вполне внятно произнес: «Жаль, что это лето прожить не получилось…». Разрыдалась. Он удивился: «Ты чего? Где это мы?».

— Это больница. Ты заболел, потерял сознание, я вызвала скорую. Вот.

Он попросился в туалет. Потихоньку встал, как будто прислушиваясь к своему телу — что-то было в нем непривычное, незнакомое. Наверное, и больно было, после таких-то судорог. Добрались до санузла — Дина подставила плечо, он в нем явно нуждался. Уже на выходе из туалета увидел себя в зеркале:

— Почему это я такой черный? А это что за полоска? — Он заметил у себя на шее след от бельевой веревки.

— Ты бредил и метался, когда потерял сознание, и так дернул простыню, что на шее остался след от ее края, — быстро придумала Дина. И сама удивилась этой быстроте. И еще тому, что он мгновенно поверил этой выдумке.

Так дожили до утра и стали жить дальше. Дина даже посещала занятия в институте — пропустила всего три дня. После занятий неслась в больницу с бульончиком и чем-нибудь вкусненьким. За две недели в больнице его поставили на ноги. Цвет лица стал прежним, матово-смуглым, только полоска на шее исчезла не сразу — ее было видно и при выписке. Выдали не больничный лист, а справку непонятного образца, в которой почти нечитабельным врачебным почерком было написано: «Диагноз: Сост. после повеш». При выписке врач, мужчина лет сорока пяти, осторожно посоветовал Дине: «Вы с ним лучше разойдитесь. Такие пациенты склонны к повторению попыток самоубийства. Не стоит портить свою жизнь навсегда! Вы же еще совсем молоды». Деликатно советовал, наедине.

Ехали домой, к себе в арендованную квартиру на проспекте Октября, в автобусе. Он вдруг спросил:

— А чем я болел-то?

— Давай посмотрим диагноз в справке: «Сост. после повеш». Только написано очень невнятно. «Состояние после повешения».

— У кого? У меня?

— Да. Ты и вправду ничего не помнишь?

— А что было-то? Да-а-а, полоска на шее…

Когда вышли из автобуса, Дина рассказала ему все, как было. Как он с одного бокала вина стал невменяемым и поднял утюг, угрожая ей, а она сбежала от него на улицу. И так далее. Поверил вроде и заявил:

— Я на работу не пойду, брошу все. Без больничного листа это прогул, а такую справку я на работу не понесу.

— Скажешь, что срочно пришлось уехать в деревню по семейным обстоятельствам, телефона там не было, а справку взять забыл. Объяснительную напишешь.

Так и сделали. Его пожурили, но не уволили. Дина окончила четвертый курс института. Продолжали жить мирно и дружно. Правда, она всегда была настороже, понимая, что у мужа слабая психика и неадекватная реакция на алкоголь. Выпивал редко, но даже от малой дозы алкоголя становился непохожим на самого себя: обычно добродушного, улыбчивого, веселого, покладистого. Любил и пошутить, и посмеяться. Это ей нравилось всегда. Хотелось вместе радоваться жизни. А он нравился и другим женщинам: Чингачгук, да и только. Был похож на вождя индейцев в исполнении югославского актера Гойко Митича — осанкой, походкой, матовостью смуглой и гладкой кожи, даже чертами лица и разрезом глаз. Да еще шапка густых вьющихся волос, уже почему-то с проседью.

Дина окончила и пятый курс. Настало время государственных экзаменов. Все еще жили на проспекте Октября, где снимали однушку у запойного Анатолия Шарова. В мае того года разведенный Анатолий сподобился жениться. Привел домой симпатичную женщину, которая вдохновенно пекла чудесные крошечные булочки и непрерывно лепила пельмени. Недавно устроилась поваром в ресторан, где Анатолий работал экспедитором. Он не раз говорил Дине: «Баба ты хорошая, а мужик у тебя никакой!». Отмалчивалась, хотя было как-то обидно. Сам-то запойный, и Дина не раз выхаживала Анатолия после почти смертельных запоев, когда его организм уже кровью исходил! Обычно ночевал он у родителей или собутыльников, но в экстремальных ситуациях появлялся «у себя дома» и падал на старенький диванчик…

Искать квартиру накануне госэкзаменов Дина не могла, а муж вообще был неспособен к таким делам. Стали жить по две стороны большого одежного шкафа. Дина огородила свое супружеское ложе беленькой занавесочкой в красных маках. Анатолий и его Даша, как люди добрые и великодушные, на срочном переезде не настаивали. Муж принес Дине путевку в санаторий «Зеленая роща»:

— Ты можешь пожить там во время госэкзаменов, а я к ребятам в общагу пойду. Там же за мной койка числится. Пустует, говорят.

За двадцать четыре дня в санатории Дина даже на танцы успевала сходить, как будто наверстывала упущенное — замуж вышла рано, уже после второго курса. Только училась и занималась домашними делами, семейным бытом. Читать, правда, любила. Получила диплом. Оставили, наконец, Анатолия и его Дашу в их квартире наедине.

Лето прожили на веранде старенького частного дома у знакомых мужа, недалеко от речного порта. По вечерам и в выходные уходили на берег реки Белой, даже переправлялись на пароме на другой берег, где был хороший пляж. Возвращались последним паромом в десять вечера. Подзагорели, поздоровели. На той же веранде Дина готовила на электроплитке завтраки и ужины к приходу мужа с работы. Искала квартиру и работу. Почти чудом нашла однокомнатную квартиру в Черниковке, в пятиэтажке на рабочей окраине. Хозяйка квартиры жила у дочери, помогала ей поднимать внуков. Зять хороший. Свою квартиру решила сдавать в аренду. Переехали с веранды в настоящую квартиру — на первом этаже, со всем необходимым для скромного существования.

Окончание следует…