Литературные мемуары. Часть первая

От автора

Почему жанр воспоминаний? Во-первых, пора по возрасту. Во-вторых, сегодня нет критики, есть междусобойчики, восхваляющие своих фаворитов – в лучшем случае середнячков (Юрий Поляков, например), а то и вовсе бумагомарателей (Прилепин-Лавлинский, Иванов-Пермский...). Единственное исключение в официальной литературе – Юрий Лунин, чьи произведения достигают хрестоматийного уровня. Особенно хорош у него рассказ «Через кладбище» и превосходна повесть «Пастораль». Однако он как прозаик давно замолчал – и, кажется, надолго, если не насовсем. Так бывает, к сожалению, с некоторыми талантливыми авторами: у них внезапно пропадает то ли желание, то ли способность создавать нерядовые произведения – и, к всеобщей досаде, они умолкают. Увы.

В-третьих, автор знает свои тексты лучше любого критика. А уж о биографии вообще говорить не приходится.

В-четвёртых, это мемуары не простые, а литературные, т. е. они не столько обо мне, сколько о моих произведениях. Сегодня им уделяется слишком мало внимания: они почти не издаются, почти не ставятся на сцене и экране. Причина? На дворе колониальный капитализм. В советское время картина была бы прямо противоположной: издатели и постановщики рвали бы все эти тексты друг у друга из рук. Столь значительны они по замыслу и исполнению. Столь качественны. Столь полезны для человека и общества. Для благополучия государства.

Придёт время – я в этом абсолютно уверен – когда мои произведения будут востребованы широко и активно, причём не только в нашей стране, но и по всему миру. Основание? Я писатель мирового уровня. Особенно хорошо это видно по моим произведениям для театра – пьесам, будь то, к примеру, «Белая чума» о Чехове, «Великим простительно всё» о французской певице Далиде или «Выстрел в Айдахо» о Хемингуэе.

Вот тогда и понадобятся мои литературные мемуары! Правильным будет – подготовить их загодя, т. е. сейчас, чем я и планирую заниматься в ближайшее время.

Это не значит, что я перестану создавать художественные произведения. Нет. Одно другому не мешает. И даже наоборот. Просто буду отдавать предпочтение мемуарам. Причины названы выше.

Когда и как я стал писателем

Уже в 6-м классе школы я знал, кем стану, когда вырасту. На уроке английского языка мы переводили стихотворение Байрона «Слёзы дождя». Мне почему-то захотелось изложить его стихами. Вероятно, это было попросту логично – вот и вся причина! Алла Павловна Кузьмина – наша замечательнейшая учительница – искренне удивилась моему стихотворному переводу и щедро похвалила меня. Этого оказалось достаточно, чтобы последовало продолжение. В том же году или немного позднее я переложил с русского на английский язык знаменитое стихотворение Константина Симонова «Жди меня, и я вернусь». В моей англоязычной версии оно начиналось почти один в один, как в оригинале:

Вейт ми энд ай ком васк.

Оунли фо э лонг тайм.

Ну а дальше надо было учитывать рифму. И у меня вышло:

Ит из фо ю май а таск.

Ай коннект виз зат лайн.

Для школьника весьма качественный литературный перевод, согласитесь! Остальных строк я не помню, ведь прошло пятьдесят лет. Полвека! Стоит удивляться тому, что уцелела в памяти целая строфа.

Алла Павловна и тут не поскупилась на похвалу. И это совсем окрылило меня – и я воспарил окончательно, т. е. стал поэтом.

Что касается английского языка, то я полюбил его тогда ещё больше. И к концу школы мог легко изъясняться на нём устно и письменно. Даже вёл дневник, излагая всё на английском, чтобы никто из моих домашних не смог прочитать, даже мама (она изучала немецкий), дабы тот или иной мой секрет остался секретом, а тайна тайной.

В Челябинском политехническом институте на первом курсе наша англичанка спрашивала всех, кроме меня и Андрея Батутова. Он тоже здорово знал английский, чему его научил отец, работавший много лет в Индии, где и поднаторел в языке британцев. Меня с Андреем спрашивали только в том случае, если больше никто из группы не мог ответить. Такая у нас была привилегия. За что я навсегда благодарен Алле Павловне и Байрону. Байрону ещё и за то, что, благодаря ему, я полюбил литературу, поэзию, понял и почувствовал вкус к ней. Это-то и сделало меня писателем. Теоретически – ещё тогда.

Когда и почему рождается в человеке художник

Впрочем, для того чтобы семя взошло, нужна благодатная почва. Ею для меня стала моя родная деревенька Моховое болото, находившаяся в Белебеевском районе Башкирской автономной советской социалистической республики (БАССР). Каждое лето я проводил там, пока дед с бабушкой не переехали в город, продав кому-то свой дом с хозяйственными постройками и огородом.

Там было раздольно и красиво. Деревня всей сотней изб тянулась вдоль глинистой дороги от нижнего своего конца к верхнему либо наоборот. Прямо перед бабушкиным домом (за дорогой) красовалась берёзовая роща, к которой по праву приложим оксюморон Николая Заболоцкого: «Берёзы в стройном беспорядке...» Вероятно, роща произросла сама: ветром нанесло семян – и они дали побеги. Иначе деревья расположились бы как по линейке, ведь сажают их именно так.

Роща славилась ягодами, грибами. Ребёнком я сам лакомился земляникой – мне разрешалось, как и всей детворе, самостоятельно передвигаться в пределах деревни. Никаких маньяков тогда не было, воры и грабители отбывали положенный им срок за решёткой (не то, что сегодня), поэтому опасаться не приходилось. До грибов я было ещё не дорос. А вот бабушка, выйдя проводить корову в стадо, возвращалась часто домой с полным фартучным подолом груздей или волнушек – и тут же засаливала их в деревянной кадушке, стоявшей в сенцах с грибами от предыдущих вылазок в лес.

Молодёжь вечерами устраивала в берёзовой роще вечёрки. Жгли костёр, катались на качелях из двух жердей с дощатой перегородкой между двумя прямёхонькими и очень высокими берёзами. С той стороны рощи в такие часы доносился смех, отдалённые голоса и пение. Но чаще пели соловьи. Вечер напролёт, а потом ещё и ночью. Преимущественно это было щёлканье и свист. Деревенские ребята умели подражать пернатым певцам – выводили соловьиные трели, высвистывая их из натянутой полоски тоненькой бересты, зажав её между губами и придерживая по краям пальцами. Не отличишь – где искусственный свист, а где естественный. До того искусные были свистуны!

Это всё ребята постарше. Они же играли в городки – в овраге по соседству с рощей. Любопытно было наблюдать за их ловкой игрой. Хоть и издалека. Близко не подпускали. Во-первых, ещё мал. А, во-вторых, могло нечаянно пришибить игральной палкой-дубиной.

Ещё правее располагался смешанный небольшой по размеру лесок. Там в тени деревьев пережидало дневной солнцепёк деревенское стадо.

Между леском и оврагом вклинивалось гороховое поле, уходящее в даль, расширяясь по сторонам.

Смешанный же лес произрастал с задней стороны деревни. К нему вели длинные и при этом широкие огороды (каждый по 30 соток), упиравшиеся в меленькую и узенькую речушку, пересыхающую летом до ручья. Надо полагать, её перегораживали вверху и внизу – и получалось два пруда, верхний и нижний.

Если подняться к верхнему пруду по дороге и пройти в том же направлении ещё пару километров, то вы окажетесь перед дремучим лесом, имевшим название Арбуляк. Там и сейчас водятся медведи, рыси, не говоря уже о диких кабанах и волках.

Я неслучайно описываю довольно-таки подробно окружающую природу. В таком многообразии, красоте и раздолье городскому мальчику с чуткой душой не могло не открыться чудо понимания прекрасного, было от чего ребёнку прийти в восторг и удивление. Так в человеке зарождается поэт, художник.

Вы бывали на родине Есенина в Константиново? На подъезде к селу бескрайнее поле. С высокого берега Оки открываются неоглядные дали. Тут не мог не родиться великий поэт. И он родился – Есенин!

Нечто подобное произошло и со мной. Ребята со двора иногда дразнили меня шутливо Деревней. Это было недалеко от правды, и я не обижался. Потому что, как уже говорилось, все три (!) летних месяца по своей охоте (!) я проводил у бабушки с дедушкой в Моховом болоте. Я набирался там впечатлений, соприкасался с природой, рос умственно и физически. Не будь у меня такого детства, вряд ли из меня получился бы настоящий писатель.

Продолжение следует…