Вкусные семечки

На крыльце дома сидела соседка Наташка и в свете от фонаря, висевшего над крыльцом, листала какой-то журнал. На ее коленях лежал здоровенный подсолнух.

— Что читаешь? — поинтересовался я.

— Да вот, смотрю как в Европе женщины одеваются. Красиво так, выберу себе тоже, и Маринка мне такое же сошьет! — гордо заявила она.

Старшая сестра Наташки, Марина, училась в Уфе, в техникуме, умела шить на швейной машинке и очень даже неплохо обшивала всю свою семью.

— Где подсолнух взяла? Спелый?

— Спелый, батя привез, с Дмитриевских полей. За карьером.

— Знаю, в прошлом году тоже там собирали семечку и кукурузу.

Дмитриевка — большое опытное хозяйство, в восьми километрах от Удряка. Поля, плантации, питомники и теплицы Дмитриевского хозяйства располагались по всему Чишминскому району и считались самыми лучшими.

На Дмитриевских полях всегда можно было собрать большие спелые подсолнечники с крупной семечкой. И мы с деревенскими пацанами не раз, как воробьи, делали налеты на эти плантации. Но поля эти охранялись и вероятность того, что тебя поймают, надерут уши и сдадут под конвоем родителям была высока. Но малолетний возраст и дух авантюризма всегда брали верх, и мы в очередной раз втроем-вчетвером жали на педали на своих великах навстречу приключениям.

В тот же день я объехал всю деревню и договорился с Пескарем и Лопатой о предстоящей поездке за семечкой.

Пескарь — Димка Пескарев — тоже, как и я, гостит все лето у бабушки в нашей деревне, а Витька — Лопата — он местный, удрякский парень. Вообще его имя Вильдан, но он сам всегда говорит, что он Виктор, да и мы его называли Витек. А Лопата пошло с нашего знакомства, когда он с отцом копал колодец и погреб во дворе. Все лето, изо дня в день, копал и всегда был с лопатой, вот и приклеилось к нему — Витька-лопата. А потом уже никто и не вспоминал эту историю, а прозвище это к нему приклеилось намертво. Меня они звали Тема и мне это нравилось больше, чем Артем.

На следующее утро, в 8 часов, по росе, решили выехать на великах в сторону Дмитриевки. Встретиться договорились у магазина.

Мой дом находился недалеко от магазина и уже в 7:50 я ждал остальных, изредка поглядывая на свои часы. Проверил, как накачены колеса, проверил цепь и поклажу на багажнике: туда я примастрячил большой холщевый мешок, пакет с бутербродами и армейской фляжкой, что подарил мне дядька, и небольшой моток толстой алюминиевой проволоки. В карман брюк я упрятал складной нож и коробок спичек, мало ли что…

Ровно в 8:00 из-за угла магазина вырулил Пескарь, я даже подумал, что он подъехал раньше, остановился за магазином и смотрел в окно на часы, что висят над прилавками, и как только секундная стрелка подошла к 12, он вырулил ко мне. Частенько, чтоб узнать который сейчас час, мы ехали к магазину и вглядывались в пыльное окно.

— Привет.

— Здорова, а Лопата где?

— Ты не поверишь, но Лопата опять что-то копает! — расплылся в улыбке Димон. — Его Махмуд не отпустил, батя евоный. Колодец вроде роют, землекопы, а!

— Лады, вдвоем поедем.

— Смотри какой, — Пескарь достал из кармана штанов кожаный чехол и протянул мне: — брата подарок, острый, бриться можно.

На кожаных ножнах тиснением красовалась звезда, а рядом выбиты буквы АН-МТ — 2.

— Армейский Нож Малый Тактический, — важно заявил Димка.

Я вынул нож из ножен.

Такой нож я видел только в кино. Шикарный нож — широкое и толстое кованное лезвие, рукоятка из черного дерева, на которой тоже была выгравирована звезда. На стальном тыльнике ножа тоже красовалась звезда и те же буквы, что и на ноже. От тыльника, в виде петли, тянулся шнур.

— А шнурок зачем?

— Незнай, наверно, привязывать его, чтоб не потерять или на руку надевать.

— Классный нож! Даш мне им подсолнухи порубить?

— Ну-у-у-у, дам, — нехотя ответил Пескарь.

Еще немного повертев нож в руках, я убрал его в ножны и протянул Димке:

— Классный нож, поехали.

По центральной улице мы доехали до последнего дома. Деревня закончилась и асфальт тоже. После вчерашнего ливня дорога уже просохла, и мы пылили параллельно друг другу по накатанной колее самосвалов.

— После четвертой посадки налево и до карьера, — обозначил путь я.

— Давай на родник заедем.

— Да ну, я колодезной фляжку заправил. Крути педали.

Проехав последнюю посадку, мы свернули на карьер.

На глиняном карьере кипела работа. КамАЗы и КрАЗы цепочкой подъезжали к глиняному разрезу. Экскаватор в два-три ковша заполнял кузов самосвала и тот, выпуская клубы черного дыма, натужно поднимался вверх по глиняному склону. Иногда, в дождь или после него, КамАЗы буксовали, шлифовали глину и не могли подняться на дорогу. Тогда их вытаскивал бульдозер. А вот неделю назад, как раз в дожди, груженый глиной КамАЗ попытался подняться в гору «с разгона», но не вписался в поворот и улетел на три метра вниз. Водила попал в больницу с сотрясением мозга и сломанной ключицей. Бригадир тогда лично отвез его в Чишминскую больницу. А когда вернулся, вынес вердикт:

— Перелом ключицы, гипс наложили, и черепная травма головы.

Кто-то поправил:

— Черепно-мозговая травма головы.

— Были б мозги, а, не попер груженый на склон в дождь, а поехал в объезд, а! Ремонт КрАЗа бригада оплачивать будет, из зарплаты вычту. Все поняли, да?

Покореженный КрАЗ со смятой кабиной еще неделю стоял на карьере. Мы тогда ездили смотреть на него в субботу, когда рабочих там не было. Лазили в кабину, крутили руль, нажимали педали и клаксон, представляя себя лихими водилами лесовозов на таежных дорогах.

Миновав карьер, мы опять пылили между полей с ровными рядами скошенной пшеницы.

— Во, смотри! — вскрикнул Пескарь и указал рукой в сторону.

— Вижу, поехали.

Справа от нас, через поле, была наша цель!

Подсолнухи.

Как-то я спросил у нэнэй:

— Нэнэй, а почему семечки называются подсолнухами?

— Ну, улым, начнем с того, что не подсолнухи, а подсолнечник. А назвали его так, потому что он очень солнышко любит, и пока он растет, то своим цветком он поворачивается к солнцу. Древние люди считали, что наша земля плоская, как блин, а солнце движется по небу. С утра оно встает на востоке, в течение дня оно плывет по небу, а вечером оно «садится на западе» и наступает ночь. И подсолнечник своим цветком «следит» за ним. В течение дня цветок всегда обращен к нему своими семечками, где бы оно ни находилось. К вечеру солнышко «садится» на западе, и подсолнечник тоже опускает свой цветок, закрывает лепестками свои семечки и согревает их ночью. А наутро все повторяется снова и снова, пока к концу лета семечки подсолнухов не созреют. И если их вовремя не соберут, то они осыпятся на землю и из них вырастут новые подсолнечники. В школе вам расскажут про это, — подвела итог нэнэй.

Помню, в школе, на вопрос Анны Петровны, нашей учительницы: «Ребята, кто знает, почему подсолнечник так называется?» я рассказал эту историю и получил пять с плюсом. Прикольно, запомнилось ведь.

Подсолнухи были хороши. Ну очень хороши! Все как на подбор, высотой под два с половиной метра, стволы в три сантиметра, и здоровенными цветками диаметром до восьмидесяти сантиметров, семечки в них крупные и спелые. Класс!

Съехав с дороги, мы углубились метров на 20 в подсолнухи. Побросав велики, стали собирать. Выбирали самые крупные семечки. В течение часа мы с Димкой бегали от цветка к цветку, срезали крупные подсолнечники и сваливали их в кучу. Как только тридцатый подсолнух оказался в куче, мы успокоились и убрали свои мачете.

— Нормально так нарубили, — констатировал Димка. — Добрая семечка, однако.

— Ща, навешаем на рули, если место будет — еще срубим.

От стволов подсолнечника мы расчистили небольшую площадку и, поставив велосипеды на колеса, веревками привязали их к стволам подсолнухов, стали шелушить собранный урожай, обрывать лепестки и нанизывать их на рули.

Повесив весь собранный урожай, я достал из пакета моток алюминиевой проволоки.

— Нафига? — округлил глаза Пескарь.

— Бери проволоку, смотри и делай как я.

Проволокой как спицей я проткнул все подсолнухи по верху, потом согнул ее и проделал то же самое снизу и по бокам подсолнухов.

Пескарь, недоумевая:

— Ну и нафига? Боишься, что сопрут по дороге? — заулыбался Пескарь.

— В том году я так не сделал, и на кочках все подсолнухи растерял: рвутся они от тряски, а так — рамная конструкция, проверено, — важно заявил я. Меня научил брат Наташки, но этого я говорить не стал.

Когда все было снаряжено и готово, мы перекусили бутерами, запивая их водой из фляжки, а Димка достал из карманов два больших яблока, ириски «Золотой ключик» и протянул мне:

— Держи десерт.

Перекусив, мы выкатили своих железных коней из подсолнечника, оседлали их и покатили в обратный путь.

— Дим, Мироныч предупредил: если уазик председателя увидите, съезжайте с дороги и в сторону, в поля. Если поймают, ушами не отделаемся. Понял?

— Мироныч? Что за Мироныч?

— Мироныч — Давыдков Валерий Миронович, сосед мой, отец Наташки и по совместительству ГАС.

— Что такое ГАС?

— Главный агроном совхоза. — пришло мое время умничать.

— Лады, понял.

Мы пылили по грунтовке. Время от времени нас обгоняли груженые самосвалы, обдавая нас пылью и выхлопными газами.

Вдруг Димка вскрикнул:

— Смотри! — и указал рукой в сторону.

Перпендикулярно нашей дороге, в нашу сторону ехал уазик председателя.

Бежевый и с черной крышей, у нас в деревне таких было только два. Один — у главного агронома, а второй — у председателя совхоза. Уазик Давыдкова частенько стоял у нас во дворе, и я зрительно знал все его особенности. Этот уазик был явно не он: на задней двери было размещено запасное колесо, а у Мироныча его не было, а на крыше был размещен багажник. Значит, председатель, блин-н-н. Во попали. Мы крутили педали так быстро, что, наверное, поставили рекорд скорости по езде на велосипедах с подсолнухами на руле. И как назло ни одной дороги в сторону, назад — тоже не вариант, вдруг и он повернет к фермам.

— Если что, придерживаемся легенды: кто-то нарубил, бросил, а мы нашли и подобрали, может, прокатит! — прокричал я Пескарю.

В мозгу уже вертелись мысли, что говорить, что делать, как же сейчас захотелось оказаться дома, но нет.

Уазик неотвратимо приближался, и вот уже подъехал к перекрестку. Последняя надежда: повернет не в нашу сторону. Но нет, он повернул именно к нам!

— Сюда едет, зараза, похоже, нам сегодня повезет по полной, блин, — саркастически выпалил Димон.

Справа и слева от дороги был глубокий ров, заполненный водой для орошения полей, и уехать с дороги в сторону до перекрестка не представлялось возможным. И мы пылили навстречу неизбежности.

Димон оглянулся:

— Председатель в машине не один.

— Ага, мента взял с собой, вязать будут, — парировал я. Блин-н-н, во влипли.

— Может, отболтаемся.

— Надеюсь, но Мироныч предупредил: если попадетесь председателю, то мало не покажется.

Мы съехали с дороги на обочину и остановились. Уазик пылил уже рядом, и мне показалось, что в машине кроме водителя и пассажира сидят еще три милиционера, но лучи солнца зайчиками разбегались по лобовому стеклу, не давая разглядеть салон уазика. Уазик остановился прямо около нас.

«Все, песец, приехали», — промелькнуло в моей голове. Мы стояли как окаменевшие.

Пассажирское окно со скрипом опустилось, и большое бородатое лицо высунулось из окна:

— Ребят, мы на нижний пруд правильно едем?

А мы от растерянности тупо молча смотрели на мужика, не произнося ни слова.

— Не местные, что ль, или немые?

— Туда, — я рукой показал направление, — на дамбу пруда, а туда, — показал я перпендикулярную дорогу, — это на насосную станцию и к домику рыбака.

— Спасибо, мужики. — Окно со скрежетом поднялось, и машина дернулась с места, поднимая клубы пыли.

Еще пару минут мы молча провожали взглядами уезжающий уазик.

— М-да… — первым заговорил Димон, — я уж думал все, приехали. А зачем ты им «грязную» дорогу показал? Она ж на скотомогильник! До пруда они так точно не доедут.

— Растерялся, перепутал, — пробурчал я.

Да уж, я чуть не обделался от страха.

— Ладно, разберутся, пусть заодно червей там накопают.

Именно в этот момент в голову пришла мысль, что Ульяновский автомобильный завод выпустил с конвейера больше чем два бежевых уазика с черной крышей.

Отдышавшись, успокоившись, мы допили воду из фляжки и покатили дальше, но теперь договорились ехать не по основной дороге, а по второстепенным, пусть чуть дальше. Через задние дворы, переулки и технические проезды мы проехали всю деревню и добрались до магазина, где встретились утром.

— Ну шо, как тебе поездочка за семечкой? Я ж говорил: скучно не будет, — подмигнул я Димке.

— Нормально, будет что вспомнить. — заулыбался Пескарь.

Зарулив во двор, я спрыгнул с велика.

На крыльце, все с тем же журналом сидела Натаха и грызла большое яблоко.

— Ух ты! Во ты набрал, продавать, что ль, собрался.

— Какие новости? Кто родился, кто женился? — улыбнулся я и стал снимать подсолнухи с руля велосипеда.

Двадцать четыре подсолнуха получилось. Неплохо, однако.

Выбрав самый большой подсолнух, я подошел к Наташке и протянул его ей:

— Держи, это тебе.

— Спасибо огромное, — улыбнулась Наташка.

— Пожалуйста, это тебе за информацию.

За домом, на огороде, стоял старый большой обеденный стол. Вот на нем я разложил все подсолнечники, чтоб они подсохли чуток: подсохнут — и тогда шелушить подсолнечники очень легко. Подсолнухи я разложил семечками вниз, чтоб грачи и воробьи их не поклевали, и побежал домой обедать.

На следующее утро за завтраком я уже планировал очередное приключение на день. На кухню вошла нэнэй:

— Улым, я твои семечки перевернула, а то так они будут плохо сохнуть.

Меня как обухом по голове. Я выскочил из-за стола, чуть не опрокинув его. Не обуваясь, я спрыгнул с крыльца, прямо на спящего там кота, сбил ведро с водой, которое я принес с колодца, обежал дом.

На столе лежали все двадцать три подсолнуха. Семечками вверх лежали. Точнее, не семечками, а тем местом, где они должны были быть. У края стола, на пустом подсолнухе сидел взъерошенный воробей. Толстый воробей. Мне даже показалось, что он икал. От обжорства, подумал я.

Все что мне пришло на ум от увиденного — спросить у воробушка:

— Вкусные были семечки?