Возвышенный поэт В. Троицкий, или «Розовое на черном». Часть третья. Окончание

И тут у В. Троицкого снова появляется тема любви как альтернатива анонимной бессмыслице человеческого существования, где во главе угла стоит голый механический труд: без духовных ценностей, без человеческой личности, «без божества, без вдохновенья» – все теряет смысл. Не спасает коллективный «единый хлеб». С икрой и с маслом. Потому что человека с его свободной бессмертной душой пожирает единая, безликая и слепая, принуждающая и насилующая Необходимость. Нет больше ни личного, ни божественного – одни только коллективные идолы, лишенные внутреннего содержания, а на месте свободного смысла – одна общая необходимость. Неудивительно, что снова тут появляется у поэта тема спасительной любви:

Муравей и солнце

По кочкам, по выбоинам, между пней,

лишь только солнце взошло,

соломинку тащит муравей,

упрямо и тяжело.

Моя любовь в тысячу раз больше меня,

как груз у того муравья.

Но Солнцем могла бы стать для меня,

я знаю, любовь твоя...

 

Далее в книге превосходный сонет «Возрождение».

Раздел книги разворачивается перед благодарным читателем целым преображенным миром, наполненным удивительными красками и звуками.

Это – чудеса влюбленности, только любовь способна окрашивать душу поэта. Снег становится «ядовито-синим», потому что красавица вдруг пренебрегла лирическим героем. Прекрасный мир рушится, не переставая быть прекрасным и в катастрофе:

Живу под теми ж небесами.

Как ты могла, КАК ТЫ МОГЛА!

В болоте чертики плясали.

Ты просто мной пренебрегла.

 

Но как горячечно сбивается дыхание персонажа, когда любимая рядом, и он дышит тонким пламенем её чистой прелести!

Словно знамений вечер,

талисман, бережно чтимый.

Счастье – это просто ведь встреча,

просто с взглядом любимой.

Весна – и словно я весь в ней,

словно я счастлив уже.

Счастье – это новая песня,

что сама сложилась в душе.

Словно в ночи непроходимой

вспыхнул путеводный огонь.

Счастье – это счастье любимой,

когда она рядом с тобой.

 

Читатель слышит неправильный, неровный стук потрясенного, обогащённого любовью сердца поэта, словно сама душа его, расширяясь, дышит до головокружения и никак не может надышаться. Кому не знакомо это чувство, тот никогда не любил:

Ты вся – как дерзость, как начало, как солнцем взрезанная мгла!..

Ты мне учтиво отвечала – ведь ты иначе не могла...

И это подлинное счастье – лицо яснейшее твое

Глаза – то воплощенье власти, то отреченье от нее.

И эта гордость Незнакомки, и нимб Души над головой,

И неожиданно так громкий и милый-милый голос твой...

 

От захватывающего все его существо дыхания герой буквально воспаряет, почва убегает из-под ног. Следует несколько перипетий, когда влюбленный то верит, то не верит в свое счастье, что оказывается одинаково мучительным и блаженным. Всё – на грани мировой катастрофы:

Нет – это какой-то обман – ты не можешь такой быть – нет!

Нет, не перетают все льды! Нет, не пересветит весь свет!

Нет, не разрежет весны шелк ангелов хор, вострубя...

...Кажется, кто-то мимо прошел... Я – мимо тебя???

 

Сознание настолько потрясено, ошарашено, что мысль персонажа просто не укладывается в саму себя. Отчаяние здесь чрезмерно, оно равно очарованию. Это чудо любви. Говорение на грани кататонии, перенапряжение всего организма и сбой дыхания – даны в стихах неподдельно и выражены поэтом великолепно и убедительно. Это – агония и преодолевающая ее красота стихотворчества. Богореализация поэта.

И, в конце концов, по закону то ли блаженного самонивелирования, то ли слияния крайних различных величин лирический персонаж окончательно изумляется и сливается с единым божеством в своем исступленном безумии и тихом, полусумасшедшем уже экстазе, но и тут стихи его не перестают:

Было все или нет – так возьми, улыбнись,

ну, так сделай же, правда, поверь.

Ведь цветет бересклет, ведь цветет барбарис,

ведь боярышник цветет теперь…

 

И непонятно, сон это был или целая жизнь прошла:

Я бежал в рассветные степи,

но меня увидала ты

в балагане, в тесном вертепе,

где паясничают шуты.

Что ж, смеяться – твое право.

И вообще, рассуждая здраво,

трудно было ждать реакции иной,

что ты смеялась надо мной.

 

(Какое элегантное жонглирование стилями!)

Но и это проходит. Мудрость возвращается:

 

Твое имя – как остро отточенный карандаш,

как нижняя кромка льда далеко в горах,

как внезапно вспыхнувшее пламя,

как ленивый летний вечер.

Скитаясь по бесконечной Вселенной,

в джунглях философских категорий

и в лабиринтах поэтических образов

я ищу лишь того, что напомнило бы мне

твое имя.

 

Теперь, читатель, нам можно спокойно насладиться красотою редких строк:

На «ю» кончается то слово,

а начинается на «эль»...

...но мы исходим из простого:

художнику нужна модель.

Художник замечает больше.

Ему под силу угадать,

весь образ должен быть какой же,

и цвет улыбки передать,

и эту недоговоренность

в изливе бедер подстеречь,

увидеть одухотворенность

в капризном развороте плеч...

Свой шарм у жанра есть любого,

но самый интересный – «ню» ...

Нет-нет, я помню это слово:

оно кончается на «.»!

 

или:

Солнце поднимается лениво,

мягкие и теплые тона.

Думаю немного боязливо:

что теперь подумает она?..

(ПЕСЕНКА!)

 

Но вот опять наступает момент, когда снова все заканчивается для лирического героя:

Слова умеют улыбаться

и безделушки мастерить,

умеют чуть отодвигаться

и ничего не говорить,

умеют покрывало вышить,

умеют статую создать,

умеют ждать, умеют слышать –

и не прийти, и опоздать.

Умеют черта сделать богом,

умеют сделать день как ночь,

умеют многое во многом,

но не умеют мне помочь...

И тогда остается только бежать, куда глаза глядят:

 

Бежать...

Бежать, бежать, бежать – тебе от меня,

бежать, бежать, бежать – мне от тебя,

бежать, бежать, бежать, бежать, не виня,

бежать, бежать, бежать, бежать, не любя,

бежать, бежать, бежать, бежать от себя.

Бежать, бежать, бежать, бежать навсегда,

бежать, бежать, бежать, бежать в никуда,

бежать, бежать – и не убежать никогда,

бежать, бежать, бежать, бежать, бежать...

 

Но раз уж поэт – дитя гармонии, или божественной (не дурной) бесконечности, то для него простое счастье хоть и достижимо, но еще более преходяще, чем для человека обычного, живущего во времени. Поэт – тот, кто остро чувствует разрыв живого идеала и его частичного лишь воплощения, несовместимость небесного и ординарного, временного и вечного, возлюбленной своей души Дульцинеи и недалекой Альдонсы, дебелой «девки с сеновала», уже непонятно чем напомнившей ему некогда, в счастливый миг души, Прекрасную даму. Ну, так пропадай душа:

Бедность, верная подружка,

лишь она не позабудет.

Будем пить. Так. Где же кружка?

Сердцу веселей не будет.

Сердцу хочется иного,

сердцу хочется любовей.

Оттого и бьется снова,

каждый раз все бестолковей.

Только все недостижимо,

только счастье недоступно.

Бейся ж, сердце, бейся глупо

и рыдай неудержимо.

Где она, единственная?

 

Потом, опомнившись, поэт будет острить:

Подражание французскому

Твои глаза – шампанского глоток,

лоб – каберне, и рислинг – кожа щек,

и губы – как мадера, нет, кагор,

и груди – вермут, и живот – ликер,

и полстакана спирта между ног...

Но у меня, увы, сухой закон.

 

Или – так:

Есть заповедные луга, где птица Сирин

поет; но надо знать туда дорогу.

Не спрашивайте о ней у меня.

 

Не знает дороги? Скорей уж не хочет больше её вспоминать, ведущую к непереносимой душевной муке, к болезни любви.

Если крутой поэтический взлет заканчивается падением вдребезги, адом, то «занятие» это может изрядно поднадоесть. Тем более, что остается от Полёта лишь привкус банальной «морали той басни» и разбитое сердце поэта:

Это – лишь падать, а вовсе не ввысь,

это – лишь память, а вовсе не жизнь,

это – лишь отблеск, а вовсе не свет.

это – лишь подлость, а вовсе не смерть...

 

Но поэзия благополучно состоялась. Поэт победил гармонией стихотворчества косный порядок природной необходимости и возвысил человеческую личность над животным миром: совершил свой индивидуальный подвиг. Стихи им написаны и вписаны отныне в живую ойкумену вечности, как минимум – поэтической.

А значит, и труд поэта, и все его муки не были напрасными. «Не хлебом единым жив человек».

Отныне жизнь и смерть поэта Владислава Троицкого вписаны в семиосферу Космоса.