Возвышенный поэт Владислав Троицкий, или «Розовое на черном». Часть первая

Скитаясь по бесконечной Вселенной, в джунглях философских категорий и в лабиринтах поэтических образов я ищу лишь то, что напомнило бы мне твое имя

В. Троицкий (из книги стихотворений «Осколки»)

1

Только удачные поэтические строки — есть индивидуальная мифология автора, его личная агония и космогония. Тогда только автор — настоящий поэт, а не просто умелый или слабый версификатор, «писатель». Поэзия — есть преображение собственной природы и плоти мира. Поэзия, не проза. Когда и стихи, и космос производятся из живого тела поэта, из его существа, из духа музыки и времени. Из поэзии. Такие стихи «пишутся кровью». Но только они и есть стихи, поэзия. В них — тайна личного бессмертия поэта, его единственной и неповторимой жизни.

Не автобиография, но ее аутентичное претворение в дух поэзии, превращение частной жизни поэта в жизнь мировую, универсальную, и отчасти вечную. В поэзию, в стихи. В неповторимый, неподражаемый авторский стиль. Это подвиг поэта, это поэзия. В ней подлинный поэт проходит через множество смертей-возрождений.

Стихи — элементы хаоса (материальной стихии), но на иной уже лад, соединённые поэтом-мастером. Они доведены им до неслыханной доселе гармонии, побеждающей порядок природный и смертный единой, нетленной, красотой, любовью и благодатью. Это — чудо пересоздания поэтом природы, не подражание ей.

Смертельно рискуя каждый раз, поэт погружается в изначальный хаос, приобщается простым, душераздирающим стихиям, извлекает оттуда звуки — семена-значения, производит из них новые знаки-символы, соединяет их по законам уже красоты, превращая в иную, высшую, необыденную реальность. Не обусловленную границами этого мира.

Эти знаки иного мира, фигуры поэтической речи, её образы-тропы в рай или в ад — и есть истинная поэзия.

И благодатное, ничем не замутнённое отличие её сразу «чувствует» читатель, если он не совсем глух к поэтическому слову.

Подвиг поэта, часто незаметный для многих: его Божий дар и необычный труд.

2

Владислав Троицкий не был поэтом-олимпийцем, вроде Пушкина или Гете. Народной души, национальной мифологии, христианской веры, всей исторической поэтики он не освоил. И могучий метод мистического реализма был не под силу его дарованию, индивидуальному сознанию. Субъективный идеалист-агностик, В. Троицкий — субъективный символист в своём искусстве.

Но В. Троицкий, вместе с тем, — поэт возвышенный, мастерский, редкий. Классический в своём роде.

Идеалист-романтик, больше на французский манер, он не хотел понимать и не воспринял всеохватного метода художественного реализма как направления, как творческого истока, как стихийного материализма и высшей гармонии, божественной, объективной музыки сфер.

Символист, отчасти декадент, субъективистского толка, весёлый и грустный, порой трагический мечтатель на свой страх и риск, фантазёр Владислав Троицкий.

3

«Вещь в себе», Троицкий, понятно, всё же не сумел вполне избежать мифологичности в своей поэзии, веры, ложной или истинной, подлой реальности с её научной пользой и бесполезностью, ни некоторого рода философии для осмысления всего этого.

И как любой поэт, В. Троицкий хотел быть «поэтическим генералом», достигшим последних вершин в искусстве… это понятное желание. И вершины такие, к счастью, им достигнуты. Об это ниже.

Дар поэта В. Троицкого был пронзителен и хрупок, и всё его личное здоровье уходило на то, чтобы защитить этот божий дар, уберечь его от бесконечных посягновений на него фальшивых социальных идеологем и всего мирового зла, лишённого поэтического слуха и подкарауливающего поэта уже сразу за порогом дома.

4

Стихов Троицким написано мало. Он замкнулся в единственной своей манере от прочих течений-направлений в искусстве, может быть, так самосохраняясь. Раз и навсегда противопоставил поэт свой небольшой, но отчётливый стиль и его меру — безмерности поэзии в целом. Тому же реализму, в глубоко мистическом или в народном духе смеховой, низовой культуры. Всему тому, чему жадно учился молодой Пушкин, Лермонтов или Гоголь… Но Пушкин был гений, и хоть небольшого росточка, но здоровяк и крепыш. А Слава Троицкий, хоть и высокий, большой малый, но издёрганный веком интеллигент.

Такое застывание единственной манеры и топтание поэта на месте не ведёт к развитию, к расширению его поэтики, не интегрирует другие возможные стили в единый свой поэтический и мощный стиль, не способствует освоению и формированию нового материала в поэзии. Но на нет и суда нет.

И если, например, замечательный русский поэт-романтик В. Жуковский ещё в 19-м веке честно и мудро — благородный жест! — передал, когда пришло время созревающего в искусстве нового метода художественного реализма (тогда ещё просто натурализма, ещё не критического и не социалистического), — передал «пальму первенства» (свой портрет) более могучему дарованием младшему своему современнику А. Пушкину, с великой, потрясающей надписью: «Победителю ученику — от побеждённого им учителя», — то у Славы Троицкого, оставшегося неизменно романтическим идеалистом с целью в себе самом, напротив, для подобного, честного и широкого жеста, не хватило бы великодушия. (Он был счастлив другим и всех систематически поругивал: случалось, бранил матерно публично, за что был отовсюду изгоняем.)

И не то чтобы вокруг нас были сплошь и рядом Пушкины-Лермонтовы… Это как раз нет. Мартыновых, убивающих сегодня не выстрелом, по-другому, как раз-таки больше в иной официальной среде литераторов. Но, казалось, даже редкие чужие удачи скорее напрягали, оскорбляли В. Троицкого, чем радовали его, питали. Понятно, что достойных высокого презрения графоманов, так называемых «соцреалистов» или «деревенщиков» вокруг, всех мастей прогрессистов и реакционеров-консерваторов (вечных а-ля-под-народников и пустоватых «авангардистов»), бесконечных подражателей, была тьма-тьмущая и — с бантиком с боку… Но были и удачи в современной русской литературе, которые, казалось, Троицкий не желал признавать. Во всяком случае публично.

5

Вероятно, отсюда же, из эгоцентричности дара, следовал и «хронический» застой в его стихотворчестве, и избыток желчи. И в собственной его художественной манере нет бурного роста и дальнейшего её развития в отсутствии связей и освоения поэтом других стилей и направлений, кроме однажды избранного. (Или же было это от абсолютизации своего ограниченного дарования, от органически хрупкого, ригидного, непластичного устройства поэта, собирающего желчь, не разгоняющего кровь.)

Нам важно, что у Троицкого был свой личный и несомненный дар слова, мысли и чувства. И наш поэт не был чудовищем, порожденным атеистическим администрированием современного нам типа коллективизма. Казалось нам: самого подлого и похабного разлива социализма. Но личный наш опыт был ограничен и сравнивать меру коллективной подлости и негодной фальши нам было не с чем.

В. Троицкий не восхищался на моей памяти чьими-нибудь русскими и современными стихами. Обычно ругал или переводил разговор на любимых им французских символистов и романтиков, озвучивая их стихи на французском языке (когда сам был русский поэт). Выше всего в поэзии как бы ставя французские стихи в подлиннике. В этом таилось некое лукавство, непоэтическая узко-интеллигентская ересь, лишённая духа высокой русской национальной культуры или подлинно народного духа. Русская по языку поэзия побивалась у Троицкого языком поэзии французской романтической и декадентской. И почему именно одна поэзия на французском, спрашивалось. Были иные достойные, и немецкие, и английские, западно- и восточнославянские вливания в нашу великую поэзию…

От Троицкого я ни разу не слышал высказываний о Пушкине как основе и принципе развития всего современного русского языка или о блестящей философской лирике Баратынского. Философия жизни, как и живой религиозный смысл, питающие неизменно великое искусство и поэзию в целом, были чужды идеалистическому сознанию нашего поэта, оторванному от общего и современного реального бытия и застывшему около французских символистов 19-го века, как муха в янтаре). Что по-своему уже радовало читателя с эстетическим вкусом.

Складывалось, однако, впечатление, что В. Троицкий не впитал в душу, в свой дух или мозг вообще нисколечко от всего великого и жизнеутверждающего золотого века русской поэзии (века её духовного здоровья), который ведь (поэтический сей век) и сегодня никуда не делся из языка в целом, и сейчас существует потенциально, а то и реально, в языке иных, лучших русских поэтов, впитавших его, как молоко матери. Золотой век есть непременно в сильных современных нам русских стихах 19-го, 20-го и нынешнего столетия, со всей его силой, витальностью и мастерством высшего разряда, со всей его, золотого века, творческой языковой мощью. Золото века (любого) есть в стихах тех немногих поэтов, кои умудрились вобрать свет поэтического смысла и в свои живые, драгоценные строфы. И у Троицкого есть «золотые» строки.

6

Некоторое искусственное высокомерие и своеобразное интеллектуальное эстетство плохо скрывали обидное невеликодушие русского поэта, хотя и придавали его манере гальский, острый, рассудочный стихотворческий блеск… Ясность формы. И жёстко огранивали ему выбор иных, более глубоких, поэтических средств.

При всём нашем уважении и восхищении лучшими стихами В. Троицкого следует это понимать и знать о Троицком как о поэте. Вообще — о жёстком, однозначном, ограничивающим талант поэта в выборе художественных средств. Талантливый поэт достоин правдивого к себе отношения, а не льстивой патоки.

И в итоге получался, нечего делать, застывший в своём развитии тип искусственно романтизированного современного идеализма — не полнокровного и не органического, а субъективного символизма декадентского свойства. Но даже и этот, ограниченный, уровень удивительно высок у поэта. И Троицкий хотя бы не повторялся и не плодил бесконечных копий своих немногочисленных удач, чем избежал, в отличие от графоманов, искусственных, как бы стихотворных, штампов — себя самого или кого другого из поэтов, не суть важно.

В. Троицкий всё же черпал свой сильно ограниченный материал непосредственно из индивидуальной жизни и из русской или французской (переведённой им на его русский) поэзии. Его рифма, немногочисленные удивительные метры и ритмы его были настоящими и живыми. А не искусственно им придуманными.

7

И всё же это был шаг назад, к старой форме идеализма в поэзии, не оплодотворённой реальной полнотой бытия. Ведь художественный реализм уже во времена Жуковского — Пушкина победил в поэзии романтический идеализм старого типа (не говоря о классицизме), вобрал в себя все достижения этих течений и утвердился навсегда с бездонной перспективой в дальнейшем историческом развитии. Всё мировое лирическое мастерство, все системы рифмовки, двустопные и трехстопные метры и сложные свободные ритмы стали орудием грядущего мистического реализма в русской национальной поэзии, ещё достаточно молодой и мощной для этого. И всё же Троицкий благополучно и налегке как-то избежал влияния на себя и духа античности, и эпохи Возрождения. Только кое-что подсмотрев в них подслеповато.

И, в итоге, Владислав Троицкий предпочёл субъективный магический идеализм и древнему античному и вечному мистическому реализму, на что имел полное гражданское право, разумеется.

8

И всё же он был талантливый поэт. Умный и возвышенный, я повторюсь.

Мы, поэты русского уфимского андеграунда, рождённые в 60-е, формировались в конце прошлого века в тухлой, скисшей социальной системе как в тексте третьесортных провинциальных писателей-ремесленников. Ничего не поделаешь, так было. Но замечали это более одарённые поэты. Существовали чаще в среде замшелых реакционных консерваторов-кустарей и беспомощных подражателей крупным соцреалистам-предшественникам (Горькому, Шолохову, Островскому… если говорить о прозе) и талантливым русским поэтам, довоенным и середины века, которые некогда были, не в пример чахлому провинциальному социализму-тексту конца 70-х, куда талантливее своих поздних подражателей, приспособленцев-литераторов конца века: номенклатуры, занимающей литературные кресла, отсиживающих редакционные стулья.

9

В. Троицкий по делу и не без эстетического основания (понятного нашему поколению поэтов, уже свободному от дохлой идеологии или диссидентской подловатой контридеологии), с удовольствием — умно и искромётно — в стихах совершенно блестящих, издевался над тем убогим, под стёртую копирку, как бы коллективным (на деле безымянным и безвкусным), давно выдохнувшемся, мёртвым и вампирическим (укушенным искусственной наукой) типом давно вытекшей, истёкшей поэзии.

Это якобы коллективное, нарочито простонародно-административное, неразборчивое, никогда неглубокое «дарование», по злобной какой-то силе своей глухо-слепо-немой инерции, всё ещё царило на теплых местах, занятых его адептами с 70-х или даже 60-х годов, и даже шагнуло, перевалив, за миллениум с нами вместе в новый 21-й век, не слишком приветствуя новые для него, параллельные живые дарования. Явление и ныне распространённое в литературе вообще. Другая крайность — интернет-графомания. Но хрен редьки не слаще.

Официоз в конце прошлого века представляли «ветхие» «советские писатели», некоторые из них весьма ловко материально обогащались после Перестройки и в 90-е с помощью знакомств во власти, благодаря собственной практической хватке и не отягощённой личным благородством или большим литературным талантом активности.

На ихнюю а-ля-коллективную литературную «шнягу» Троицкий как-то написал восхитительно легкие, беззлобные, обаятельные, свободно-хлёсткие и радостно-весёлые, рассеивающие сплошной монструозный морок массовой безымянной бездари («имя ей легион») стихи:

«Пусть читает дояркам стихи Роберт Паль…

Мне товарищем был бы Жерар де Нерваль».

Таков был наш поэт в своём безупречно эстетствующем протесте-вызове, брошенном им как бы вскользь в сторону всего тухлого, болотно-вымороченного в русской уфимской поэзии той поры. Вся она не стоила и единого талантливого стиха поэта.

10

Таков скупо набросанный мной здесь карандашом портрет прекрасного уфимского поэта (да покоится душа его в раю) и моего современника: романтика-идеалиста, символиста и декадента конца 20-го и первой четверти 21-го столетия, возвышенного мечтателя и отчаянного фантазёра Славки Троицкого (так он сам себя однажды назвал в своих немногочисленных гениальных стихах и нам называть заповедал).

Итого.

В целом небольшая, но пронзительная, ясная, звонкая, оригинальная манера поэта Славы Троицкого мгновенно при чтении его стихов сокрушала, низвергала и развеивала, едва касаясь, прах всего кустарного производства, изгоняла спёртую официальную атмосферу из поэзии той уфимской поры. Вместе с её надуманными, кусачими и мрачными, отягощёнными многими подземными ядами, идолами-идеалами.

Таланту следовало избегать в целях личной эстетической гигиены одного прикосновения лжеименитых горе-писак, прижимистых кустарей-литераторов, лишённых благородного ума, доброго сердца или личной души. Они только заслоняли от добросовестного, умного, проницательного читателя Солнце вечно живой и бесконечно многообразной великой русской поэзии.

Ибо писатели-вампиры, собственники той серой поры, в свою очередь, вооружались против таких, как Троицкий всей своей лжеименной ложью и спесью. Вялые подражатели в поэзии, но социализированные приспособленцы на деле — кустари от литературы, они ловко прикрывались, как щитами, знаменитыми именами Рубцова или Есенина (других имён они, казалось, просто не знали, не хотели и не понимали), чтобы при этом своекорыстно мешать всему живому в поэзии осуществиться, стать прочно на ноги и утвердиться в собственных литературных правах.

«Ветхие» приспособленцы в литературе сбивали грядущих юношей с толка, не давали пути молодым талантам и беззастенчиво, самовластно занимали собой всё литературное пространство. Сидели, случалось, вдвоём на двух редакционных стульях. Но самих их читать, как правило, (бывали исключения) было невозможно, если у вас был развитый эстетический вкус. «Маститые» те лжеписаки, однако, на занятых ими местах бойко и безнаказанно десятилетиями оттирали и заслоняли собой всю живую в веках и современную им русскую поэзию. Демонстрируя городу и миру себя любимых.

Продолжение следует…