Литературные мемуары. Часть седьмая

Родному городу я обязан своим первым состоявшимся авторским произведением (о стихотворных переводах говорилось выше). У него есть изъяны (например, неточность рифмы), но я всё-таки покажу его вам. В нём виден я тогдашний. Ещё школьник. Потенциал тоже проглядывает. Итак:

 

х х х

Полетел с тополей вечно юных

пух, на землю ложась у воды.

Сколько было и лёгких, и трудных

дней в их жизни кипучей страды!

 

Помнят ветви, как гнул их нещадно

ветер хлёсткий до самой земли,

и как солнце им щедро и жарко

слало свет, чтоб подняться могли.

 

И они поднимались все, словно

взвод солдат, пригвождённый к земле

ураганным огнём миллиона

батарей в окружённом селе.

 

И в войну без мольбы становились

под топор, под пилу, под тесак

и живьём, по-геройски ложились

под чужой обезумевший танк.

 

А сейчас кто-то пух тополиный

жжёт бездумно, не зная того,

что им память жива и хранима

а огонь обжигает её.

 

Почему тополя стали героем стихотворения? Во-первых, тогда негласно было принято жечь тополиный пух, дабы он не перелетал с места на место, не лез в глаза и ноздри. Во-вторых, тополиная роща с озером перед ней скрашивала мой вид из окна нашей новостройки: город был молодой, деревца на аллейках тоже – жиденькие кустики. Живописными были только они – тополя вдалеке.

Родная речка Ик вдохновила меня на одно из первых моих стихотворений, состоявшихся на все сто процентов. У него, к сожалению, не летний антураж. Но будем довольствоваться тем, что имеется:

 

х х х

Предзимье затянулось в том году.

Я шёл к реке и чувствовал усталость

во всём: и в замерзающем пруду,

в листве, что облетела и слежалась,

в недвижной роще, в поле, в небесах,

ещё не отягчённых облаками,

и в лике солнца, вставшем над холмами,

и в птичьих одиноких голосах.

 

Зимы ждала природа терпеливо,

и снега первого, и первых холодов.

Ик воды нёс свои неторопливо

меж голых и пустынных берегов.

И я стоял – последний посетитель –

прощаясь с ним до будущей весны.

Служитель вечности и тишины,

он мой судья, мой вечный утешитель.

 

И жизнь моя – подобие реки:

я не ищу ни счастья, ни покоя,

не жду любви и не боюсь тоски,

и лучшая мне не завидна доля.

Но верю я, что мой обычный путь

разумен, прям, что я на что-то годен

и потому, участлив и свободен,

мир лучше сделаю хотя бы на чуть-чуть.

 

Юношеский максимализм, то созидательное время – всё чувствуется в этих искренних и очень чистых строках. Прошло множество лет, но я остался верен своему давнему и немного наивному завету. Наверное, это, скорее, хорошо, нежели плохо. Если бы, скажем, я умел или хотел бы хитрить, моя поэтическая карьера могла сложиться по-другому – более удачно, что ли, или более успешно. Но я ни разу не изменил моей музе, поэтому и она осталась верной мне, по причине чего на свет продолжают выходить из-под моего пера всё новые и новые достойные произведения, чему я, конечно, очень и очень рад. Противоположная ситуация меня бы очень сильно огорчила, равно как и написание заурядных текстов, чем ныне грешат чуть ли не все известные современные писатели.

Сегодня родной город я узнаю с трудом – настолько он разросся, вытянувшись на десятки километров в сторону Уфы. Заводы и фабрики, включая гигант «Автоприбор», прекратили своё существование в массе своей ещё в 1990-е годы – в результате ельцинско-гайдаровских «реформ», уничтоживших российскую промышленность. Я не знаю, на что и как выживают в сегодняшнее безработное время октябрьцы. Значительная часть населения работает вахтовым методом далеко от дома – в Сибири. Своей нефти почти не осталось. Нефтекачалки еле движутся – не то, что в моём детстве, т. е. полвека назад. А если нефть закончится совсем – и не только в Башкирии, но и в Сибири?

Ельцин, когда рвался к власти, упрекал СССР в зависимости от нефтедолларов (хотя их доля в экономике была ничтожной) и обещал снять страну с нефтяной иглы (чего тоже не было). Однако, став президентом, всё сделал с точностью до наоборот.

Разграбление страны в 1990-е годы многих ранило до глубины души. А некоторые вообще не смогли пережить этот обман и предательство.

1990-е годы описаны у меня в пьесе «Скорей бы рассвет». Вернее, не само время, а то, что происходило тогда. В моём варианте этот беспредел был на руку лишь считанным единицам – в частности, главному герою пьесы: киллеру, быстро и сильно разбогатевшему благодаря частым, множественным и дорогим «заказам». Его антагонистом выступает Анатолий, поэт и художник. Они бывшие одноклассники, равно как и все остальные действующие лица, кроме жены наёмного убийцы.

По традиции вся компания рассчитывает встретить рассвет на мосту через речку их юности. В прообразе это, конечно же, мой родной Ик. Когда я учился в старших классах, он стал мелеть – и его перегородили плотиной, выкопав экскаваторами для реки новое русло. Это тоже вошло в пьесу. Причём очень органично и поэтично. А потом речка вернулась в своё русло. Для этого понадобилось достаточно много лет. У меня тут имеет место аллегория, намёк на то, что надо бы вернуть и прежнюю жизнь. И у моего поэта, художника родилось стихотворение:

 

х х х

Речка вернулась в старое русло,

но не вернулись года.

Возле плотины сыро и пусто.

Схлынула в реку вода.

 

Голуби сбились в робкую стаю:

вскинутся, но не летят –

будто минувшую жизнь окликают,

чтоб возвратилась назад.

 

«Голуби, голуби! Что ж вы кричите?

Время не двинется вспять.

Видите, солнце застыло в зените

и покатилось опять.

 

Время не солнце, время не речка –

невозвратимо оно.

Время одно среди сущего вечно,

только ему всё равно –

 

речка вернулась в старое русло

или случилась беда.

Катится речка, катится к устью.

Время – вода.

 

Написать небанально, ново о времени, дать ему определение – задача сегодня невыполнимая – из-за огромного числа предшественников, некоторые из которых смогли это сделать. И всё-таки мне удалось! Вы обратили внимание? Вот это поэтическое открытие:

 

Время одно среди сущего вечно,

только ему всё равно...

 

Даже солнце не вечно: оно может погаснуть, перестать светить. Река способна обмелеть, высохнуть. И только время неотменимо, неостановимо, неистребимо! Какая глубокая и сильная мысль!

Что касается сцены с голубями, то я видел её на Ику в один из моих приездов из Уфы, навещая в очередной раз родную речку. Прошло немало лет, прежде чем данный эпизод понадобился для нового художественного произведения – и я вставил в пьесу уже имевшееся у меня на тот момент готовое стихотворение. Оно резко усилило диалог, т. к. стихи производят более сильное эмоциональное воздействие на читателя или зрителя, нежели проза. И это место в пьесе приобрело необходимую здесь надсаду, надрыв.

 

Продолжение следует…