Тоже человек

Аппарат старенький, с латунным диском и черными рожками, хитроумно изогнутой трубкой, и трещит нудно и омерзительно, заставляя морщиться, как от зубной боли. Задремавший прямо за столом Семенов сплюнул с откровенной досадой и брезгливо снял трубку, прикрыв узловатыми пальцами едва заметные вдавленные буквы «МГБ СССР».

– Слухаю, участковый капитан Семенов.

Несколько секунд в трубке невнятно похрюкивало и шипело, потом прорвался разъяренный голос дежурного по райотделу:

– …нов! Какого хрена не отвечаешь?!

– Отвечаю. Участковый капитан Семенов слухает.

– Умничаешь? – голос дежурного осел на пару тонов. – Совсем оборзел в своей вотчине.

– А што? Мне до пенсии неделя осталась, устал за столь годов в струнку тянуться.

– Ладно, ориентировку прими.

– По телефону?

– Нет у меня ни людей лишних, ни машин к тебе гонять, на слух принимай… Пишешь?

Вытянув из-под стола бутылку и стакан, Семенов набулькал на четверть, махом опрокинул и смачно хрустнул луковицей, довольно зажмурившись и осторожно выдохнув в сторону.

– А как же. «Секретарь» мой всегда под рукой.

– Значит, так… – Дежурный на другом конце поцокал языком. – Из оренбургской «восьмерки» бежал Вахрушин Зэ Сэ, пятьдесят девятого года рождения, уроженец Тамбовщины. Трижды судим за грабежи и убийство. С ним Петухов Пэ Фэ, шестьдесят второго года, из-под Москвы, судим за злостное, с покушением. Приметы…

Дежурный долго и нудно описывал фиксы, наколки, шрамы и внешность бежавших зеков. Семенов, положив трубку на стол, слушал вполуха, задумчиво глядя на бутылку и размышляя, не добавить ли еще. Решил, что не стоит. Судя по солнцу, не было еще и полудня, а по жаре развезет – к вечеру падать будешь.

Подняв трубку, прислушался к мертво молчащему наушнику.

– Все, что ли?

Тишину мгновенно разорвал голос взбешенного дежурного.

– Все! Я еще вчера закончил. Ты вообще слушаешь или где?

– Или как. Хрен ли там слушать? Где я, а где Оренбург? Вахрушин с Тамбовщины, Петухов с Подмосковья. Какого рожна мне их здесь ждать? Или теперь со всей России беглые зеки ко мне в гости подаются?

– Кретин! Пенек березовый! Сколько можно тебе талдычить: в твоей Сергеевке Ринат Насибуллин живет, с Вахрушиным три года чалился. Информация из зоновской оперчасти. Надо объяснять, что это значит, или за тридцать лет научился такие вещи с ходу просекать?

– За двадцать восемь. Можешь не повторять, я понятливый. Как, говоришь, сбежали?

Трубка долго и возмущенно молчала, видимо у дежурного уже и мата не хватало на строптивого участкового, двадцать лет просидевшего на одном месте и намозолившего глаза всем, кому только было можно.

Семенов осторожно дунул в микрофон:

– Алле… Алле, Волков. Ты ишо здесь?

– Сволочь ты, Семенов, – чуть не плача, закончил Волков. – Лучше бы я к тебе машину послал. Ну откуда мне знать, как они бежали? Я там был? Часового грохнули, оружие не взяли. Есть еще вопросы?

– Ага. Который час, майор?

Помолчав, Волков грустно попросил:

– Семенов, ты уходи скорее, ага? Я тебе часы на пенсию подарю. Ну не могу я больше твой скрип слушать. И рожу твою дубленую больше видеть не могу. Договорились?

– Я тебя тоже люблю, Волков. Ты мне вот что скажи…

В трубке длинно и презрительно загудело. Ухмыльнувшись, Семенов бросил ее на рожки рычага.

– Ну, до свиданьица. Ага…

* * *

Выйдя на крыльцо, лениво прищурился из-под облупившегося козырька фуражки на солнце и загромыхал сапогами по разбитым ступеням вниз, коротко матюгнув на ходу подгнившие доски. Лежащая под навесом Жучка вяло похлопала облезлым хвостом по чахлой траве, едва приподняв из вежливости острую мордочку. А может, и не Жучка, может, Шарик. За три месяца Семенов ни разу не поинтересовался полом приблудной собачонки, только изредка кормил да регулярно подливал воду в ржавую консервную банку, чтоб не издохла от жары.

«Урал» заводиться упорно не желал, брезгливо фыркая и недовольно урча подсевшим аккумулятором. Сплюнув, Семенов распахнул ворот форменной рубашки, сдвинул подальше выпирающую кобуру с «макаровым» и отчаянно пнул в последний раз стартер. Рыкнув, двигатель «схватил» и ровно заурчал на малых оборотах. Плюхнувшись на жесткое сиденье, Семенов зачем-то подмигнул псине, выжал сцепление и плавно тронул с места, выруливая к окраине Яблоневки. Спустя пять минут «Урал» бодро катил вдоль пшеничного поля в сторону Сергеевки. Машинально покручивая руль, Семенов вяло размышлял.

В сущности, в Сергеевку можно было и не ехать, не верил он, что два беглых зека из Оренбурга попрутся через всю Башкирию, чтобы сховаться у кореша. Не было у него такого в практике. А практики было богато. Двадцать восемь лет в органах, из них двадцать – участковым, не хрен с изюмом. Понасмотрелся за эти годы всякого, все восемь деревушек изучил, как собственный карман. Судимых на участке, что блох на собаке, да и побегов за последние два десятка лет по стране случалось немало. Но чтобы беглые лезли в деревушку, где каждый новый человек на виду, а участковым – старый лис Семенов, это, научно выражаясь, нонсенс. Хоронятся, как правило, в глухомани, у родни, или в крупном городе, где участковый не только по фамилиям всех не знает, но даже сказать не может, сколько людей на его участке живет. В лучшем случае количество поднадзорных укажет.

Лист, в общем, в лесу прячут. Особенно в последние годы, когда люди тасуются, как карты в колоде. А Семенов в своих владениях не только каждого по имени и фамилии знает, но помнит, кто за что судим, сколько зарабатывает и сколько употребляет. Специфичные, словом, знания, чтобы дебет с кредитом сходился. Такое правило железное Семенов завел еще с тех пор, когда порядка в стране было не в пример больше теперешнего и налоговой полицией еще и не пахло, а функции ее выполняли участковые и ОБХСС. Да и не в пример лучше выполняли, если уж откровенно.

* * *

Сергеевка будто вымерла от жары, ни человека на улице, ни собаки в лопухах. Для порядка Семенов зарулил в пару-тройку дворов, чтобы истинную цель приезда не афишировать. Чуть дольше задержался во дворе Татьяны Голобородовой, сорокатрехлетней вдовушки, заявление от которой о краже пяти кур уже вторую неделю пылилось в захламленном ящике письменного стола участкового. Мер по заявлению Семенов не принимал не из вредности. Просто накануне подачи заявления, будучи в райцентре, видел на базарчике Татьяниного брата Серегу, торгующего теми самыми курями. Головоломка не ахти какая. В колхозе затишье перед уборкой, водку в магазин поставляют исправно, а денег не платят. Бабы самогон зажимают, вот мужики и исхитряются.

Устало опустившись на скамью, Семенов постучал по запыленному стеклу и сипло крикнул:

– Татьяна! Вынеси-ка чего попить, в глотке пересохло.

Приняв фаянсовую кружку, резко выдохнул, опрокинул содержимое в глотку и тут же брезгливо сплюнул под ноги тепловатую воду.

– Сдурела? Ты б мне еще молока налила. Перегончика нет ли?

– Был, да весь вышел.

– Ну-ну... А то я не знаю, что у тебя в сараюшке две кадушки бражки стоят да канистра очищенной.

– Не про твою честь. Или ордер на обыск имеешь?

– Язва… Ты вот что, заявление когда заберешь? Мне скоро дела сдавать, порядок в бумагах надо навести.

Всплеснув руками, Татьяна возмущенно ахнула.

– Как так «заберешь»?! Раз не поднесла, значит, и мер не примешь? У меня курей украли, и я же еще и помалкивать должна?

Ухмыльнувшись, Семенов смачно закурил, покивал головой и выдал:

– Курей брательник твой в райцентре на базаре продал, а деньги на водку спустил. Тебе урок – не жалей мужику перегона. Так как, дело возбуждать будем или полюбовно решите?

Не отвечая, Татьяна рванулась в дом.

– Значит, полюбовно…

Последующие пять минут Семенов с ухмылкой и комментариями наслаждался доносившимися из дома воплями, щурясь на солнце, как кот на сметану. Чуть погодя Серега выкатился во двор, стягивая на груди рубаху без единой пуговицы и зажимая свежие царапины на роже. Плюхнувшись рядом с участковым, дохнул свежим перегаром.

– Сволочь ты, Семенов. Ну зачем, спрашивается, сдал? Видел, ну и молчал бы. Не мог замять эту бумажку?

– Поясняю – работа у меня такая. Поясняю и насчет бумаги. Замять не мог, потому как через неделю у вас новый участковый будет, в бумагах порядок нужен. А за оскорбление власти при исполнении я тебя забираю на пятнадцать суток, собирайся.

Выпучив глаза от такого оборота, Серега возмущенно протянул:

– Ну-у-у? Да ты…

– Добавлю, будешь лаяться. Инструмент возьми да стяни у сеструхи литровку.

– Зачем?

– Мне дела сдавать? Крыльцо подремонтируешь, провалилось. Да в ивээсе моем угол завалился. За пару дней управишься – отметим. А я тебе пятнадцать суток нарисую, и можешь на сенокосе хрип не гнуть. Просек?

Серега моментально расплылся исцарапанной физиономией.

– Ну, Семенов. Ну, стратег. Умеешь ты человеку в душу заглянуть. Я это… мигом!

– Насчет человека не знаю, – пробурчал Семенов, гася окурок о подошву, – а тебе точно могу.

Не уловив подначки, Серега просиял еще лучезарнее.

– Вот я и говорю… Ну, ты посиди, а я это… Я мигом! – Крутанувшись, Серега тормознулся в дверях и уточнил: – А через два дня точно отпустишь? До конца срока?

– Без вопросов. Мотай к своей Аленке, услаждай плоть, кобелина.

Не слушая больше воплей Татьяны, Семенов вышел за ворота, дождался Серегу и, кивнув на коляску, рванул с места.

* * *

Во двор Насибуллина капитан вошел один, оставив Серегу возле ворот на лавочке. Шуганув поленом визгливую собачонку, вошел в прохладные сени, на ходу осматривая стены и пол. Как будто ничего нового в холостяцком хозяйстве Рината не прибавилось, не убыло. Сам Ринат сидел за столом в зале, глядел на дверь, словно ждал кого. Не здороваясь, Семенов опустился на стул и без перехода сообщил:

– Кореш твой, Вахрушин, с зоны бежал.

Ринат, внешне равнодушно, пожал плечами:

– Ну?

Нехорошо спросил, скованно. Насторожившись, Семенов напряг слух и чуть подался вперед.

– К тебе может заявиться?

– А мне почем знать? Ты меня в эти дела не путай, я свое честно отмотал.

Злость в глазах сверкнула неподдельная, нельзя так сыграть, и Семенов чуток расслабился. Был бы в дерьме по уши, не стал бы нарываться.

– Ну, смотри. Дружок твой при побеге часового грохнул. Ежели что, соучастником пойдешь. Были претенденты.

– Прецеденты.

– Чего?

– Я говорю «прецеденты», а не «претенденты». «Претенденты» – это когда…

– А какая, на хрен, разница, ежели ни за что пятерик, к примеру, огребешь?

Насибуллин угрюмо опустил голову.

– Я не дурной и не пацан. Сам знаю.

– Вот и ладненько…

Поднявшись, Семенов вежливо предложил:

– Пойдем, хозяйство твое осмотрим. Ордера у меня нет, так я по-людски прошу, заметь.

Побледнев, Ринат тоже поднялся и забормотал:

– Это зачем, а? Чего искать? Ты это… Ты брось, Семенов, незаконно…

Окончания фразы Семенов не услышал. В башке будто граната разорвалась, и в глазах враз почернело, словно лицо накрыли чем-то плотным и душным. Рухнув на широкие половицы, участковый не слышал, как Насибуллин визгливо орал нависшему над капитаном рослому чернявому мужику с залысинами:

– Кретин! На хрена же здесь-то? Мне же теперь крышка! Крышка, ты понял?

– Не вопи, – Ковырнув носком ботинка лежащего на полу Семенова, Вахрушин отпихнул в сторону чурбак и отряхнул руки. – А ежели б он нас нашел? Слышал ведь: меня с Петушком ищет, значит, сообщили уже. Уходить надо. И ты с нами пойдешь. Пока очухается, мы далеко будем…

* * *

Из беспамятства Семенов выбирался скачкообразно, неровными проблесками воспринимая действительность. Сначала елозил худым задом по полу, потом отплевывался от блевотины, которой едва не захлебнулся. Мучительно сопел, бессмысленно нашаривая откатившуюся в сторону фуражку. Потом, как манна небесная, на него обрушился поток холодной воды, и глаза сразу стали видеть, слух и обоняние вернулись. Первым делом Семенов мазнул рукой по пустой кобуре и невнятно выругался. Осоловело посмотрел на стоящего рядом Серегу с пустым ведром в руке и более или менее разборчиво пробормотал:

– Хороша, стерва…

Серега, удивленно приподняв белесые брови, осторожно уточнил, опасаясь, не съехала ли у капитана от удара «крыша»:

– Кто?

– Водка. Утром выпил, а сейчас в башку ударила.

Облегченно вздохнув, Серега поставил на пол пустое ведро, пнул ногой здоровенный березовый чурбан и, опустившись на лавку, закурил.

– В башку тебя вот этот поросенок клюнул, а не водка. Я ведь не понял поначалу. Сижу у ворот, вижу – Ринатка выходит, и с ним двое. Зыркнул на меня, будто сказать чего хочет. Смолчал, однако. Сели в твою таратайку и укатили. Мало ли? Может, ты им разрешил? За водкой сгонять, или еще куда... Ну, я подождал с полчасика – ни тебя, ни их. Дай, думаю, зайду. А ты лежишь и за жизнь мечтаешь. Аж пена у рта от усердия. Кто хоть они?

– Беглые, с зоны. Как подобрались? Ни хрена не услышал.

– Наверное, с подловки. Если бы из бани или сарая, я б увидел. Ты входил, они уже в доме были.

– Пистоль они умыкнули, или ты шутишь?

Серега аж подскочил.

– Да ты охренел? За кого меня держишь?

– Ладно, верю… Ч-черт! Куда они направились? В сторону Яблоневки?

– Они дурные? Небось, убедились, что ты копыта не откинул. Значит, очухаешься скоро. Телефон есть… Нет, не поедут они в ту сторону. Не доедут потому что. В лес они ушли. На заимке Ринаткин зять живет, должно, у него схоронятся.

Тяжело поднявшись с заблеванного пола, Семенов рухнул на лавку и натужно откашлялся.

– Тоже мимо. Ты их видел, куда направились, мне передашь. Взять их и на заимке можно. Они в Челябинскую область метят, к соседям. Пока свяжемся, пока там личный состав сориентируют – сутки и уйдут. Правильно рассчитали, козлы. Только с «Уралом» им не резон, до границы области полста километров сплошного леса.

– Лошадей возьмут у Ильдара, делов-то.

– Ага…

Минут пять Семенов мрачно курил, прогнозируя дальнейшие события. Это абзац полный – за неделю до выхода на пенсию упустить беглых да табельное оружие им подарить. Без пенсии, конечно, не вышибут, учитывая заслуги, но «строгач» обеспечен. А ежели взять в расчет отношения с нынешним начальством, то майорская звезда аукнется. В смысле, медным тазом накроется. А с ней и та самая пенсия «похудеет» как минимум на треть. Мать вашу! Ну почему три года назад не ушел, когда выслуга была? Нет, не хотел на бережку с удочкой сидеть. Развлекайся теперь, идиот!

Серега осторожно ткнул участкового в локоть.

– Ну че? Звонить пойдем? Пусть помощь присылают?

Загасив в ладони окурок, Семенов качнул разбитой головой.

– Не надо никуда звонить, сам возьму.

– Один?! Может, я с тобой?

– Опять же мимо. Взять, так и один возьму, не впервой. И пришьют ежели, так тоже одного. Ты мне карабин расстарайся и патронов поболе.

– Да где же я…

– Найдешь, – отрезал капитан. – А то сам найду, да не верну потом.

Понял? И транспорт найди. Лошаденку какую, что ли. Да повязку бы мне, башка кровоточит…

* * *

На заимку Семенов добрался уже на закате, как ни спешил.

После удара мутно кружилась голова, так что поневоле пришлось три часа отваляться в доме охающей и причитающей Татьяны.

Серега тем временем раздобыл карабин «Сайга», детище конверсии, с двумя пачками патронов и привел с конюшни каурого жеребца под седлом. Жеребца нахваливал, как цыган, словно продавать собирался. Вопрос Семенова, откуда карабин, проигнорировал, словно недослышал. Да и черт с ним, и то ладно, что нашел. Не с пустыми же руками переть на троих с пистолетом. За три десятка лет немало таких повидал самонадеянных, полагавшихся больше на авторитет формы, чем на себя и оружие. Ну и где они сейчас, прости господи?

Тихо было на заимке, не чувствовалось присутствия посторонних.

За час наблюдения пару раз выходила жена Ильдара, да в доме мелькал силуэт хозяина. И все. Даром Семенов потратил время, нужно было сразу идти. Крадучись, он зашел со стороны леса, по-рысьи, едва касаясь земли кончиками сапог и держа на всякий случай карабин наизготовку. Так же тихо скользнул в дом, исхитрившись не стукнуть дверью и не скрипнуть ни одной половицей. Ильдар, заметив в дверях участкового, буднично пояснил:

– Ушли они, Семенов. Ушли. Забрали коня, пожрать взяли и ушли. Мотоцикл твой в сарае стоит.

– Видел…

Опустившись на лавку у двери, Семенов положил карабин на колени и закурил.

– Давно?

– Часов в шесть.

– И куда?

– Не докладывались. Но я так понял – в соседнюю область, дорогу расспрашивали. А куда им еще? Догонять пойдешь?

– А то? Никто еще со мной так по-свински не поступал. Надо замечание сделать.

И многозначительно погладил цевье карабина. Голос у Ильдара дрогнул.

– Рината… Ему «замечание» не делай, прошу тебя. По дурости сел, не по своей воле в бега пошел. Тот, высокий, пугал, я слышал. А сделать ничего не смог, пистолет у них… Пожалуйста, Семенов.

Не отвечая, участковый поднялся и поправил на белой от бинтов голове фуражку.

– Темнеет… Дай мне фонарь. И куртку какую. Верну.

Ильдар подал форменную егерскую тужурку и галогеновый фонарь. Говорить ничего не стал, только посмотрел умоляюще. Хмыкнув, Семенов заверил:

– Дурить не станет – не трону. И даже в рапорте выгорожу. Я ведь тоже человек.

Не прощаясь, вышел. Дошагал до жеребца, привязанного к дереву метрах в двухстах, вскарабкался в седло и тронул коня рысью…

* * *

…Он едва не выскочил на них – и только благодаря глупости беглых зеков и Рината не словил пулю. Верхом беспечности было для беглых палить в лесу костер, видимый издалека даже неопытному человеку. А Семенов бестолочью не был, хоть выпить не дурак, да и на службу плевал давно. Однако этот случай был сам по себе из ряда брысь, а уж об уязвленном самолюбии единовластного хозяина и говорить нечего. Не забыл бы Семенов за долгие годы службы об офицерской чести, он бы и за нее, родимую, напыжился. Однако капитан человеком был простым, звезд не хватал ни с неба, ни с начальственного стола, о высоких материях не задумывался и все, чего хотел, – так это вернуть личное оружие и нахала, посмевшего его, ХОЗЯИНА, мордой в грязь ткнуть, поставить на место, в ту обойму, из которой выскочил.

Жеребца Семенов стреножил и оставил на соседней полянке, предварительно скрутив ему морду поводом, чтоб не заржал ненароком. Сам часа полтора стоически выдерживал злобные атаки комаров и сонную одурь в гудящей по-прежнему голове, наблюдая с края полянки за своими обидчиками. И дождался. Сон вконец сморил всех троих, включая и Петухова Пэ Фэ, судя по приметам, оставленного бдеть в качестве часового. Ему же, как заметил при свете костра Семенов, Вахрушин передал и «макарова». Другого оружия не было, пара ножей не в счет. Непонятно, почему при побеге у часового не взяли. Ну да там всякое бывает. Может, счет на секунды шел, некогда было. А вероятнее всего, не хотели с автоматом тащиться, рискуя нарваться на одну из обильных в последнее время милицейских проверок. Ну и нашим легче. Не попрут с ножичками против карабина, нема дурных. Так что делов, в общем-то, самая малость: успокоить потихоньку прикемарившего Петухова, и далее – по тому же сценарию.

И все же Семенов медлил, тянул время, ожидая, когда все трое плотнее проникнутся сном и костерок угаснет до алых углей, чтобы только-только видеть. Все-таки один против троих молодых да здоровых – не хвост поросячий, надо и меру знать.

Дождавшись нужного момента, встал, осторожно подкрался к костру, выудил из-за пояса у Петухова (даже не мыкнул со сна) родного «макарку», сразу дослав патрон в ствол, и закурил, уютно устроившись на высокой коряге. Все ждал: может, чухнется кто, проснется. Какое там, храпели, как беспечные туристы, аж трава на поляне волнами шла. Вот ведь глупость самонадеянная. Думали, не допетрит трахнутый по черепу участковый их в лесу искать. Да еще мыслили, что Ильдар, знающий свой участок как женину подмышку, не просечет, как пойдут. А просечет, так не скажет. А скажет – так наобум, чтобы шурина выгородить и фору ему дать. Только не учли, что Ильдар не дурак и ох как хорошо знает, что с Семеновым, ежели по-серьезному, шутки плохи. Да еще понадеялись, что участковый в лесу, как якут в Москве… А Ринатка молодец, видать, ничего корешам об участковом не поведал. Ну, пенек и пенек, что с него, дескать, возьмешь? Ладно, зачтется ему его же благоразумие. Видать, мужик и впрямь после «зоны» поумнел.

Спокойно докурив, Семенов бросил окурок в костер и, резко вздернув ствол карабина, бабахнул в белый свет как в копеечку. Все трое тут же взлетели как пружиной вскинутые, дико озираясь и со сна ни хрена не понимая. А Семенов тут же им под ноги, под самые носочки по пуле всадил. Чтобы проняло до печенок, чтоб адреналин в крови волной пошел, чтобы спесь дурную сразу сбить и все на свои места поставить. Вот вы, беглые, вне закона, тепленькие, как младенцы, а вот я – власть и сила. И только после этого рявкнул так, что у самого мурашки по спине побежали.

– Лежать! Рылами в землю, грабли на затылок. Кто дернется – пуля в лоб!

Попадали, только что «пожалуйста» не сказали. Постеснялись, должно быть. А Семенов печально даже, без прежнего куража, пожаловался:

– Уморили вы меня, хлопцы. Стар я уже за вами бегать. Ну да ладно. Давайте в обратный путь собираться, без вариантов.

Бросив Ринату моток прочной веревки, распорядился:

– Вяжи корешам руки. Да одним концом обоим, им друг без друга нынче никак. Да сам не балуй. Шурин твой просил не обижать тебя, дурилку, так я пообещал по простоте душевной. Будешь хулиганить – приму меры. А меры у меня девятимиллиметровые.

Ринат осторожно поднялся, сел верхом на Вахрушина и хмуро обронил:

– Давай, что ли, руки-то…

Тот вдруг заржал истерическим смехом и гоготал добрых три минуты под недоуменными взглядами корешей, решивших, что у Вахрушина крыша поехала. А тот покатывался все больше, не в силах остановиться, и уже Рината с себя спихнул, и на траве корчился, давясь икотой. Насторожившись, Семенов снял с предохранителя «макаров», ожидая какой-нибудь пакости, на которые зэки горазды.

Вахрушин так же резко прервал смех, сел. И вдруг ногой врезал Ринату в лицо, так, что кровь с соплями брызнули. Семенов властно окрикнул:

– Э-э-э… А ну не балуй!

Зэчара с силой отер лицо ладонями.

– Все, начальник, все. Это наши дела. Он же, гнида, клялся, что у него спокойно будет. Участковый, дескать, пенек старый, скрипит до пенсии, отсидимся.

– Ну-у-у… Это он погорячился малость. Волк, ежели и зубы сотрет, все равно помнит, как глотки рвать. Да и обидел ты меня лично, не надо так. Ну, вставай, что ли? Пора и обратно… в стойло.

Скрипнув зубами, Вахрушин кольнул Семенова злобным взглядом.

– Я так понимаю, договориться мы с тобой не сумеем?

– Не о чем, – отрезал капитан.

Низко опустив голову, Вахрушин прошипел едва слышно:

– Ну, так ты смотри, мент. Меня посадят, так я опять уйду. И сюда непременно вернусь. Тебе же на пенсию скоро, ага? Пистолетика при тебе уже не будет. А еще, я слышал, в Стерлитамаке у тебя дочь с внуком. Адрес – плевое дело…

Насибуллин с Петуховым оторопело смотрели в лицо Семенову, бледному, белее муки, с ужасом ожидая его реакции. С минуту тот молчал, разевая рот и глотая неслышные ругательства. Самые грязные, судя по выражению лица. Захлопнув рот, Семенов чуть порозовел, поглубже натянул фуражку и тускло уточнил:

– Грозишь, значит? А дочь с внуком при чем?

– А притом, что семя твое.

– Угу. А ты не боишься, что я тебе прямо сейчас, здесь, «при попытке к бегству» устрою?

– Хрен тебе. Времена не те, ребята подтвердят.

Семенов угрюмо покивал.

– Угу, угу… Все-то ты знаешь, всему учен. Ладно, давай так. На меня зуб точишь, со мной и разбирайся. Прямо сейчас, чего откладывать? Дам тебе карабин, у меня «макаров». Окажешься проворнее, сумеешь меня ухлопать – уйдете. Твое счастье. Нет – не обессудь. Как?

Вахрушин коротко глянул на разинувших рты Рината с Петуховым, недоверчиво – на Семенова.

– Шутишь, мент?

– А какие шутки, раз пошла такая пьянка? Вот и кореша твои свидетели. Лови!

Описав дугу, карабин плюхнулся в траву рядом с Вахрушиным, матово отсвечивая воронеными деталями. Вахрушин не стал дожидаться повторного приглашения, рванул карабин на себя, вскинул, целя в участкового, и резко нажал на спусковой крючок. Услышав сухой щелчок бойка, тоскливо выругался, поняв, что переиграл его морщинистый капитан с глуповатой физиономией. Пальчики где надо остались, и стереть не успеешь, не даст потому что, волчара…

Семенов аккуратно ссыпал с ладони на землю патроны, застывшими глазами глядя на скрипящего от бессильной ярости зубами зэка. Желтые цилиндрики мягко падали под ноги, ложась неровной россыпью. Лицо у капитана еще больше вытянулось и побледнело.

– Что, сынок, переиграть меня хотел? Глупой ты еще Семенову бяку делать. Там ведь только четыре пульки и было. Одна – в воздух, как положено, и вам по одной. Я ведь из десяти десять выбиваю, без вариантов. Так что подстраховка мне без надобности. Не стоило тебе на хозяина гавкать…

«Макаров» гулко ухнул, прерывая участкового. Вахрушин упал лицом в траву, зажимая ладонью расползающееся на груди темное пятно. Семенов, даже бровью не поведя, напряженно-спокойно отчеканил, словно начальству докладывал:

– Уничтожен при попытке оказать вооруженное сопротивление сотруднику милиции.

Помолчав, вкрадчиво спросил, с хищным прищуром посмотрев на Насибуллина с Петуховым:

– Я так понимаю, голуби, вам статья за нападение на сотрудника при исполнении без надобности? По новому кодексу это от двенадцати до двадцати, а то и пожизненно или «вышка», хоть ее и «заморозили». Ась? Вот и ладненько. Я рапорт на свой лад напишу, а вы запоминайте, что оперу и следаку говорить станете…