В память об Анатолии Заболоцком

Прямой был человек. Резкий. Благодаря чему нажил себе ещё в советское время немало недоброжелателей. Но зато и приобрёл великого друга — Василия Шукшина, с которым они сделали легендарный фильм «Калина красная». Шукшин был с ним откровенен. И Заболоцкий был откровенен в своих мемуарах, а также на встречах с аудиторией, например, на Шукшинских чтениях в Алтайском крае (я его там слышал). Работая над биографией Шукшина (вышла в 2024 году), я, конечно, не мог не обращаться к свидетельствам Анатолия Дмитриевича. Но, скажу честно, иной раз даже вздрагивал — так отчаянно Заболоцкий резал правду-матку. Говорить о таком человеке — только дело портить; дадим слово ему самому. Мои тут только небольшие ремарки-комментарии.

Кино

Родом Анатолий Дмитриевич из Красноярского края. Как же ему пришло в голову стать оператором, и как ему это удалось?

«Этой профессией я занялся из какого-то азарта. Ходил в детстве в Дом пионеров, а там был один преподаватель, который внушил мысль, что мне надо отучиться на оператора. Я поехал на пионерский слёт в Москву, на котором услышал про операторский факультет ВГИКа. С первого раза во ВГИК не попал, поступил только со второго захода. А когда в 1960 году закончил учёбу, то без всяких простоев сразу начал снимать. Всего за свою карьеру снял пятнадцать фильмов, на каждый фильм уходило по два-три года в среднем».

Трудностей в операторской работе классической эпохи было много. Например, обращение с плёнкой.

«На картине „Альпийская баллада“, которую снимала студия „Беларусьфильм“, с меня высчитывали все перерасходы плёнки. Иногда режиссёр Борис Степанов отказывался снимать дальше, ему хватало дублей, а я видел, что неидеально, хотел добиться ещё красивого кадра и снимал больше дублей. Конечно, отвечал за это своей зарплатой. В конце съёмок мне в бухгалтерии сообщили, что с меня высчитывали за плёнку и за электроэнергию. Сумма была такая внушительная, что на эти деньги можно было бы купить целую машину „Волга“. И я не шучу».

Но были и настоящие находки, возможность для творчества.

«Когда мы снимали фильм „Через кладбище“, нам сообщили, что в пятнадцати километрах под Минском сгорела деревня. Мы поехали туда и увидели жуткое пожарище: взрослые мужчины и женщины плачут, немыслимо снимать людей в такой ситуации. И вдруг я вижу грядку с обгорелой капустой, кочаны торчат, как чёрные головы, и меж ними ходит хромая курица. Я стал потихоньку с камерой ходить за ней, и получился образ „сгоревшей деревни“, который вошёл в фильм. Нет ничего лучше, чем живая, спонтанная хроника, вмонтированная в фильм, она добавляет ленте дыхание, жизнеспособность».

И кстати, в 1995 году этот фильм был включён ЮНЕСКО в сотню лучших фильмов о Второй мировой войне.

Дружба с Шукшиным

Заболоцкий был шапочно знаком с Шукшиным ещё по ВГИКу. Потом он успешно работал на «Беларусьфильме», потом сам явился к малознакомому Шукшину домой и предложил свои услуги (что было против всех тогдашних правил).

«Напрямик высказал, зачем к нему с вокзала привернул:

— Вася, твой фильм снимать должно лучше, чувствую и предлагаю свои услуги.

Он посмотрел с усмешкой, показалось, даже зло, игранул желваками. По скулам рукой провёл:

— А может, лучше так: читай любой рассказ, бери, ставь сам, я тебе право на экранизацию даю. Будь автором.

— Нет, Вася, иная моя профессия. Я оператор, своим делом овладел, хочу помочь, чтобы твоё дело выглядело убедительнее, правда, для добычи нужен ещё художник, а лучше и композитор.

— Э, брат, разве моя воля собирать артель? Не позволительно… Вот если попытаться на „Степане Разине“ добиваться… ведь тебе в Москве придётся кружиться года три?! Подумай!

 Не откладывая, говорю:

— Согласен.

— Не торопись, из Минска согласишься, не горячись.

— Согласен, — говорю снова и уверенно.

Он обрадован твёрдости:

— Ну смотри, не сдайся потом! А я за уговорённое воевать буду.

Потолковали о текущем. Расстались с надеждой: будем работать вместе, только бы настал час».

«Степана Разина» им снять так и не удалось. Зато были «Печки-лавочки». По словам Заболоцкого, это именно он посоветовал Шукшину эффектный ракурс, в котором теперь Шукшин запечатлён на горе Пикет в виде скульптуры. Правда, Шукшин доработал детали.

«Я предложил Макарычу для эпической панорамы сидеть на земле в чёрной рубахе, а я, снимая широкоугольной оптикой, отъезжал бы от него. Горизонт за спиной выгнется, Иван в тёмной рубахе потеряется на земле, а камера медленно уйдёт на круговой обзор далей. На бугре Макарыч вслух обсуждал предложенное:

— Ладно, красиво! Ну, сижу на земле. Курю? Что я ещё могу делать? Набросятся — пропаганда курения… А оно мне подспорье — где бессилен, закуриваю… В сапогах! При галстуке? Сам себе надоешь! А если сижу на тёплой, как вот сейчас, земле, босой, и весело скажу: „Всё, ребята, конец!“ — и я буду прав. Скоро конец… Всему конец… Прямо в глазок тебе ещё последний раз подмигну, подтекст проглянет, а если нет, критики его сыщут. Ты ещё увидишь, что такое критики! Что они понапишут!»

Ну и как апофеоз — труднейшие съёмки «Калины красной», одного из лучших фильмов советской эпохи.

«О дне рождения Шукшина — ему исполнилось 45 лет — мы узнали случайно, во время съёмок. Работали над сценой „В сенях“, когда, уезжая в город, Егор признаётся Любе, что не знает, вернётся ли. Сцена — в одном кадре, ёмкая по метражу, — была напряжённой. Лида наизусть чеканила сценарный текст. Макарыч просил её забыть текст, говорить — по обстановке. Между ними, пока мы укладывали рельсы и свет, вспыхнула крупная перебранка. Лида украдкой поплакала за декорацией. Макарыч жестами торопил меня. Наконец изготовились. Он прошипел: „Мотор“. Тишина. Сцена катилась — как живой разговор — всего четыре минуты. Во время съёмки я видел попавшие в кадр не по делу рельсы, но не решился остановить съёмку: было ощущение, что снимаю хронику живой жизни. Холодок по спине пробегал. После устало произнесённого „стоп“ боюсь говорить о рельсах. Макарыч измученный, умоляюще прошу: „Давай ещё дубль“. Он прошёлся, посмотрел мимо меня… „Не смогу больше так. Пусть будет, что будет“. Так этот единственный дубль с мелькнувшей перекладиной рельсов и вошёл в фильм».

Фотография

Последние 40 лет жизни Анатолий Дмитриевич кино не снимал, занимался фотографией. Снимал природу, деревенскую жизнь, близких ему по духу людей — писателя Василия Белова, скульптора Вячеслава Клыкова… Когда ему было уже под 90 на вопрос, чем занят, он отвечал так:

«Пишу книги, статьи, устраиваю выставки. У меня вышло 26 изданий с фотографиями. В госпиталях проходят мои творческие встречи с солдатами, врачами, медсёстрами. Вот опять собираюсь с солдатиками встретиться. Хочу устроить в части выставку своих фоторабот и на примере объяснить ребятам, как делать качественные интересные снимки. Сейчас все на телефон снимают, но камеры у телефонов такие, что, зная кое-какие операторские секреты, можно и шедевр снять. У ребят получится».

Не знаю, как у ребят, а у Анатолия Заболоцкого получилось прожить яркую, насыщенную, по-настоящему творческую жизнь.