Один день Кузьмы Борисовича

У-у-у-у… Уже утро... 5.30... Надо всех будить. А то проспят, как всегда. Будишь их, будишь, а благодарности – никакой! Наставили всякой глиняной дряни, пыль с нее стирают, всем показывают... А вот толкнешь лапой – она летит, и вдребезги, и сколько шума! Лучше этих их тарахтелок, которые через полчаса начнут орать: они их выключат и засыпают опять, а вот разломанную глиняную дрянь собирают, потом склеивают, опять ставят... Рассказывают, какой я негодяй. А я годяй!!! Я очень даже годяй.

Вот эта, которая всегда химией пахнет, опять неизвестно сколько сидела с книжкой. Я их раньше кусал, книжки эти, чтоб спать раньше ложилась, а она новые брала...

А какие они мерзкие на вкус!.. После них запор недели на две... Ну, допустим, не две недели, а день, но разве ж это дело меняет?

А эта, ХИМИЧЕСКАЯ, возьмет, да и уставится в нее. Как будто там интересное что-то. Лучше бы побегала, мышь мне новую принесла. Она это «игрушкой» называет: кусок меха, а в нем – трава. После нее рвет ужасно, но потом легко, хорошо: все с ковром сливается, и пахнет отлично. Только копай не копай, а все равно видно: ковер вроде бы на траву похож, а травы-то и нет! Одна работа лишняя, а все-таки каждый раз заново начинаю закапывать: вдруг получится!

Однако пора идти, ХИМИЧЕСКУЮ будить бесполезно: не услышит. Спит, прям как я после ужина. А остальных... Остальных можно. Особенно ту, ДОБРУЮ. Она все равно проснется скоро, лишние двадцать минут спать ни к чему. Можно окно когтями поскрести (им звук этот жуть как не нравится), а можно и дверцу пооткрывать – ту, которая скрипит посильнее. Глиняную дрянь я вчера скидывал, сегодня не хочу: надоело. Должно же в жизни быть разнообразие!

Ну, все, встаю. Стеклышко!!! Когти жалко, ну да ладно: эти отвалятся, новые отрастут. Грызть их меньше придется. Ой, ХИМИЧЕСКАЯ проснулась! Надо убегать. Прямо мимо нее: со сна не поймает. А потом – в кухню, к тарелочке пластмассовой. И рядом – тоже миска, только с водой, и у воды вкус поганый, так что я ее не пью. Лучше уж из-под крана или из ведра: и внимание какое, и воды много – пьешь-пьешь, никак не выпьешь. Ой, ну, дошла наконец-то. Вот опять моет миски, будет корм сыпать. Я б посмотрел, что бы с ней было, если б она одними сухарями, которые кроликом тухлым воняют, питалась. Села на стул, а то раньше уходила, а я за ней, потому что знаю: опять спать ляжет, и всю эту будиловку заново начинать, ждать, пока она свои короткие толстые ножки с диванчика спустит. Но сегодня сидит, тяжестью своей табурет продавливает.

Ах, какая гадость этот тухлый кролик! А ХИМИЧЕСКАЯ себе яичницу готовит, надо у нее яйцо выпросить. Подойду сзади, укушу за ногу, она все и поймет! Оттолкнет, а сама возьмет тарелку и туда яйцо раздавит. Завтра ее попозже минут на десять разбужу, все-таки воскресенье (так они день называют, когда бездельничают)... А может, еще и провинится: кто знает.

Сидит, кофей пьет. Нужно помурлыкать, она это любит: сразу за ушами чесать начинает, и мне так хорошо, так хорошо!

...Вот и уходит. Одевается, хлопает дверью. ДОБРАЯ тоже встала, надо об ноги ей потереться, вдруг что даст: завтракать надо крепко, чтобы днем спалось хорошо. Ой, колбаса!!! И мне дает. Мало, конечно, но ничего; шкура от нее в «мусор» летит; ДОБРАЯ выйдет, я шкурку возьму и съем. Хотя нет: лучше взять и убежать куда подальше, к двери. Там можно под ковер спрятать. ОНИ, правда, находят, но вдруг повезет?

Колбасынька – дело хорошее.

А вот и в шерстяных носках пришла! Люблю шерстяные носки: я же сам шерстяной, и когда в них носом уткнешься, так хорошо становится, так приятно! Потом нос красный, мокрый, спать с таким хорошо!

Она сыр ест. Мне предлагает, я всегда отказываюсь. Противный он, даже кроликом тухлым не пахнет; то есть чем-то тухлым пахнет, но не кроликом: то ли ботинками старыми промокшими, то ли носками грязными...

...Все встали, можно и поспать. На кухне хорошо, конечно: мебель мягкая, «уголком» называют, но вдруг уйти заставят или разбудят ненароком? Нет, пойду к ХИМИЧЕСКОЙ, на диван. Там у нее тряпка шерстяная, «пледом» называется: плюхнусь на нее своим шерстяным телом, и дело с концом. Тепло, хорошо, никто не трогает. Вот ХИМИЧЕСКАЯ придет, побегать можно, она всегда со мной играет. Я от нее в кухню, она за мной, я – в комнату, она туда же... Это если ей ноги покусать или пошипеть. Или что-нибудь испоганить: уж на это я мастер.

Раньше любил провода кусать. Пахнут они противно, на вкус – гадость! ХИМИЧЕСКАЯ сидит полночи перед каким-то ящиком, все стучит по такой штуке противной, «клавой» ее называют, а утром – не добудишься. Правда, ничего от этого не изменилось. До сих пор сидит, стучит. Или в книжку упрется, и ничем не оторвешь, даже звук от глиняной дряни не всегда услышит.

Вот друг ее – другое дело. И слышит, и видит, и чешет за ушами. Руки у него большие, пальцы длинные...

Когда ХИМИЧЕСКАЯ умывает меня, я терплю: все-таки завтраком делится, и обедом, да и ужином, если ужинать не забывает. Вот я никогда б не забыл. А она уткнется в книгу или карандаш возьмет, и не оторвешь... Вот жизнь: мучение одно. Спала бы, ела бы... Мне бы тоже перепадало, и побольше, чем сейчас, и поспать на ногах, на шерстяной тряпке лучше, чем одному: теплее, приятнее, и погладит иногда или за ушами почешет!

Обедает... Вот потрусь об ноги, и колбасынькой поделится, или еще чем-нибудь... А не поделится, так разбужу ее завтра в три часа, чтоб неповадно было!

...Кусок на мышь похож: когтем его подцепить и подбросить, чтоб через всю кухню перелетел! Она разозлится, положит кусок обратно в тарелку, а я опять!.. Только б его не загнать куда-нибудь под шкаф, а то потом не достану: раньше я под него подлезть мог, а теперь и голова-то не пройдет – она говорит, я семь килограммов вешу! Что это значит, не знаю, но говорит всегда, внушительно, а потом молчит или улыбается, а тот, кому говорит, переспрашивает: «Неужели?» – и глаза такие страшные делает, точно этого быть не может. А ведь может, ведь есть же! Глупые они все, ничего не понимают. Вот я такой упитанный – если за дверь выйду, долго смогу продержаться. Вид внушительный – тоже много значит. В соседней квартире кошка была... Усы пушистые, ушки маленькие, коготки острые, голос такой жалобный, тонкий-тонкий: ночью слушал – оторваться не мог! Слышно было так, как будто она рядышком сидит! Встретился я с ней однажды: вместе пытались за дверь выйти; поговорили, пообнюхались, а потом по ночам разговаривать стали, через стенку! Я любил по перилам на балконе ходить, и она тоже захотела научиться... Эх, не отговорил я ее! Упала она, погибла: этаж все-таки девятый... Горевал ужасно, а потом понял: не вернется... А какая хорошая была, просто замечательная! Ну почему так?..

Не буду я колбасу подкидывать... И есть не буду. Пойду, посижу у стенки, у которой в последний раз разговаривали... Позову ее. Не отзовется, я знаю, но все же надеюсь каждый раз... Потом засну...

...Уж вечер. Грустно: опять эти сухари, которые тухлым кроликом пахнут... Не хочу. Колбасу, которая от обеда осталась, съем – и все. ХИМИЧЕСКАЯ так и сидит, все с карандашом, кофей пьет. Спать бы шла, утром не добудишься! Побегать, что ли? Вдруг отвлечется? Нет, не реагирует. Сяду у ее ног, положу на них голову: все-таки не так одиноко.

А завтра будет новый день! Вот я сейчас засну, а ХИМИЧЕСКАЯ потом меня переложит на шерстяную тряпку. И мне будут сниться сны: на мышей я буду или на голубей охотиться, а может, и на крыс... А вдруг приснится солнышко мое с пушистыми усами и мокрым носом? Эх, уснуть бы скорее!..

«Истоки», № 45 (397), 10 ноября 2004. С. 10