Рассвет в облаках

Первый цвет сирени в майской ночи

– А где сирень?

Светлана Гафурова

/в ответ на мою ночную фотографию куста расцветающей сирени/

 

Светлане

О, верь мне, Светлана,

Жуковского грёза, –

Сиреневой праной

Ночь веяла слёзно!

 

Кусты и газоны

Вздыхали так томно, –

Что были резоны

Сбежать мне из дома.

 

Светлана, о, верь мне!

Сиреневый пестик –

Небесной наперсник

Красы в поднебесье.

 

Светлана, лишь мне верь:

В Красе мирозданья –

Чуть скрипнула дверь и –

Зашлось всё дыханье –

 

Сиреневых губок –

И век, и ресничек –

И был я так чуток

Без масок приличий.

 

Но речь не об этом –

О, верь мне, Светлана! –

Ночь сонмом гризеток

Будила желанья.

 

Красой ненаглядной

В зелёных извивах

Горели наяды –

Дриады в слезинках.

 

Светлана – а ветер! –

Перстами их трогал,

И было не свете

Чудно недотрогам.

 

И было им – томно,

И было им – нежно,

И вышел из дома

Поэт мой, конечно.

 

Послушав сиреневых

Девочек воздух –

(О – в неге, о – в лени,

В таинственных позах) –

 

Он вспомнил о взрывах

Смертельных сражений

Средь благочестивых

Томлений сирени.

 

 

Рассвет в облаках

/или общество поэтов/

(СВ Ваганту)

 

В лице гружёных ослов семейства

привыкни терять друзей:

они – не поэты. Среди плебейства –

поэзия их родней.

 

«Вот – мать моя, вот – все мои братья,

сестра, и друг, и жена!», –

сказал хватаемый за запястья –

на все грядущие времена, –

 

указывающий на того, кто слышал

его в этот вышний час…

И так же за голубем кот по крыше

крался, как грех среди нас.

 

 

Говорит девушка, купающаяся в реке Дёме

Алие

Дёма похожа на зеркало –

Толстое, гладкое, –

Тело моё коверкала –

Белое, сладкое, –

 

Растворенными в ней покойниками

Нежно меня ласкала,

Сгинувшими в реке разбойниками –

Правнуками каннибала –

 

Снизу меня подъедала.

 

Плавают в Дёме со мною

Русалки, собаки утопшие, –

Мятой и резедою

С берега тянет заросшего.

 

 

Гамлет

/северный принц/

 

В королевстве меня не держит

Ничего, кроме страха смерти,

Сумасшествия или мести,

Но отмстить – значит быть поверженным.

 

Жизнь в родстве самых низких предательств,

Где невинность – уже измена,

Воет сердце о падшей матери,

И невеста – лишь образ тлена.

 

Только призрак отца отравленный,

Когда челядь угомонится, –

Словно бред мой, воочью явленный:

Умереть. Уснуть. Не родиться.

 

 

Линии чуда

 

Сойти – не зная где,

Брести – забыв откуда.

Вот уголок в Уфе,

Как есть – из Петербурга!

 

Кофейня уголка –

Набросок на Литейном,

И девушка – слегка! –

В футболочке нательной.

 

С рисунком, на манер

Захваченной Европы, –

Не то, чтобы шедевр –

Но выход из утробы.

 

Вдали очередей

Надёжных магазинов –

Цветов (не бумазей) –

Здесь рост повдоль витрины.

 

Эспрессо выпил свой –

Макет из Петербурга –

Стеклянною – прикрой

(Как высверк из недуга).

 

 

Памяти Паши Преснякова

(псевдоним Тибул Камчатский, поэт из Петербурга)

 

Сосиски с хреном и пюре

Гороховое, и лимон...

 

Абсент мы пили в январе,

Две тыщщи пятый на дворе

Стоял, как сумрачный ОМОН,

Был петербургским небосклон.

 

Шутя, мы пели: до-ми-ре!

 

Тибул был бодр, как никогда.

Пока я ночью мирно дрых,

Поверх стихов белиберда

Была намарана моих:

 

Над «драмой» – слово «никогда»,

И, потесня изрядно стих,

Кривой легла поверх черта:

Был смутен критика язых.

 

Тибул редакторствовал, да!

Пока я ночью мирно дрых.

 

В своей стихии был Тибул!

Но тут мы выпили с утра,

И он спросил: «А почему

Мы умираем иногда?»

 

И тут же выпил. Не беда!

И я с ним выпил, как всегда.

Такая скука задалась…

Но, ерохорясь и ярясь –

 

Ведь мы поэты были с ним

(Над нами вис лиловый дым) –

В моей мы кухне, в ранний час

О смерти думали сейчас.

 

Я был – обломок от семьи,

Он был – философ и поэт,

Здесь – книги и стихи мои,

А за окном – иной предмет:

 

Январь холодный, град Петра,

И – непонятная пора!

Начало века, как гора –

Из букв, из слов, из января.

 

Шестиэтажки конура,

Да в небо – скользкая гора.

И надо было дальше жить:

Тоску и скуку волочить, –

 

Чтоб хаос артистичных встреч

Вдруг в поэтическую речь,

Как в ангельскую, претворить…

Ответ мой глуп был на вопрос, –

 

Тот, что мне задал филосОф, –

Тот, что поставил мне Тибул,

Когда он мысль свою загнул:

«Зачем, мол, умираем мы,

 

То летом, то среди зимы?».

Ответ нелепый, как топор,

Багор, ведро, противогаз –

Не спрячу я, как ловкий вор,

 

От ваших, мой читатель, глаз.

Ответ мой – прост, он – как репей –

Сухой – на кедах и штанах:

И вычистить его не смей,

 

И с ним ходить (как – вертопрах)

Тебе неловко, – мой ответ –

Не как абсент и наш обед –

Он – пресен, скучен, как январь,

Как холод за окном, как гарь

От старых петербургских плит,

От плит могил (и без молитв),

Как «Красненькое» за окном

 

(Как кладбище), как старый дом –

Как дом пустой, как век ничей,

Как злой и жадный казначей,

Как тяжкий стон из-под плиты,

 

Как я – несносный – или ты, –

Ответ мой – глуп он или прост –

Был как бессмысленный компост,

На коем разум не пророс, –

 

Он только задранный был нос:

Ответ-вопрос, ответ-вопрос…

 

Итак, мы выпили ещё.

«Зачем нам смерть?», – сказал мюсьё

Тибул Камчатский, – «если есть

Стакан вина, талант и честь?

 

Чужой уют и сквозь него –

Твой путь – во мглу. Так для чего?»

 

– Твой путь во мгле – вот он и есть

Твой дар от Бога или честь:

Пусть беден ты и одинок…

Сё – щедрый дар. С тобою – Бог!

 

Ответ мой – глуп он или прост –

 

Его я, помню, произнёс.

Но повторять – не стоит свеч:

Ответ не смог тебя сберечь.

 

Тибул, расстанемся без слёз!

 

Стоит июль (а был – мороз),

И гладкие стволы берёз,

Как три мелка стволы берёз …

Куда завёз нас звёздный воз?

 

 

Памяти уфимского поэта Андрея Юдина

(1969 - 2024)

 

Не помяну я о Христе

(Да боже упаси!),

Скорей – о Клаусе Санте,

И то – по Би-Би-Си.

 

Зайду ли в юрту я, в иглу,

Счастливый, как верблюд, –

Любому поклонюсь углу,

Где по-людски живут.

 

Сегодня брат мой по перу

Погиб на СВО,

 

Он был – безбашенный гуру,

Писал – как жил он – на ветру,

Без дома своего.

 

Он был – талантливый поэт,

А может быть, и бомж,

Как добывал он свой обед –

Того не знал весь белый свет:

С таким – сам пропадёшь!

 

И он пропал – один за всех –

Такого не скажу:

 

А просто – жить в России – грех,

И умирать в России – грех

(Как уезжать – курям на смех) –

Нельзя без куражу.

 

Он жил под низким потолком,

Врастало дерево в него,

В дыру светило холодком,

Дышало звёздным серебром,

 

И выходил поэта дом –

За Днепр, за СВО.

 

 

Ностальгия о городе

Сергею Крулю, уфимскому певцу

 

Старенькие, вяленькие, маренькие –

Тлеющие в городе на сломе...

Круль умерший пел о вас, как маленький, –

Пел сентиментально – как о доме.

 

Я тогда ещё подумал празднично,

По-мальчишески смешно – по-умирански:

Мол, как девушка, о счастье плачет дядечка!

Что нам прошлое? – мы гибнем по-цыгански.

 

И теперь, как конокрад без лошади,

Я смотрю, глазами улыбаясь:

Милые мои, совсем хорошие,

Мною вы любимы, как в начале!

 

Без печали нет и счастья светлого,

Без измен, изверия, отчаянья –

Ни свободы, ни блаженства бедного –

Нет как нет! – как ноты – без звучания.

 

Вот я еду в праздничном автобусе –

Хорошо уже не в катафалке –

И бездонно небо, как на глобусе,

И Уфа – девчонка на скакалке.

 

 

Жизнь в аду

Станиславу Шалухину

/покойному уфимскому поэту конца прошлого века/

 

Я старею, но не старится

Мёртвый по перу собрат:

Всё стишится, всё гитарится,

Плачет в песенке мой бард!

То про птичку про синичку он

Тронет сердце голоском,

То вдруг испещрит страничку он

Символистским языком.

 

Ах, как славно задыхаяся

Жил измученный поэт! –

Пил ли водку он, духарился,

Иль с ума сходил, как Фет.

 

Потому что вечный, блоковский,

Так саднил его мотив, –

Что и сам он пел соловкою,

Как заправский куплетист!

 

Помню, было, мы работали

В коридоре с ним одном, –

По редакциям мы ботали

И морились там живьём.

 

Но – молились на поэзию

(Не редакторов лихих) –

И ходил, как мог, по лезвию

Горем выпестованный стих.

 

Станислав, как неприкаянный

И семейный человек,

Что-то всё искал, отчаянный,

То, что потерял наш век.

 

И в трудах за этим поиском,

За заботою святой,

Он к сидящему за столиком,

Сам играющий с огнём, –

 

Подошёл и поздоровался,

Позволения спросил,

И подсел ко мне за столиком,

И чекушку развинтил.

 

И отпив, слегка куражливо,

Он в глаза мои взглянул:

– Сколько, говорит, отважного

В них металла, – так загнул.

 

Я тогда, с семьёй расставшийся,

Был спокоен, как мертвец,

И от «светского» товарищества

Был свободен наконец.

 

Как пловец – по рока милости –

На пустынном берегу

Я очнулся, прокручинился –

И одобрил жизнь в аду.

…………………………

 

 

Апостериори

 

Уйдёт жена,

Вырастут вдали от тебя дети,

Умрут отец и мать.

 

Друг и сестра

Займут у тебя из наследства,

Чтобы исчезнуть из твоей жизни,

Навсегда затаившись.

 

Почти всё,

Во что ты верил прежде,

Изменит тебе.

 

И однажды

Замрёт твоя живая душа,

А тело сожмётся в точку:

 

На трое бесконечных суток

Откажет дыхание,

 

И ты будешь дышать

Произвольно и через силу –

 

День за днём, ночь за ночью –

Пока дыхание не включится снова.

 

Поставив на кон жизнь и судьбу

Ты не обратишься к врачам –

Ни сразу, ни через истёкшие сутки,

Ни через десять бессонных ночей.

 

Считая мучительно и бессильно

Тикающие часы,

Прислушиваясь к сердцу,

Твердя Иисусову молитву.

 

И старый мир сгорит в твоей крови,

И настанет Новая Жизнь!

 

И тогда –

 

Оживёт твоя душа

И тихо возликует.

 

Сохранены авторские стилистика, синтаксис и орфография.