Литературные мемуары. Часть тринадцатая

Литературные мемуары. Часть тринадцатая

Автобиографические заметки поэта, прозаика, драматурга Николая Антонова

Утраченный рассказ

Армейских рассказов могло быть шесть. Один не сохранился. Он выбивался из стилистики остальных. Рассказ представлял собой тревожное ожидание неизвестного. Мы не знали, что умер Брежнев. По ТВ весь день звучала симфоническая музыка. Практически все передачи были отменены. Это потом стало традицией – таким образом заполнять телеэфир – когда умирали друг за другом Андропов, Черненко... А то был первый и потому непонятный случай.

Мы были солдаты срочной службы. Шла Афганская война. Одним из предположений было – всеобщая мобилизация из-за неуспехов Советской армии в Афганистане. Вернее, успехи были, но победа всё откладывалась и откладывалась. США снабжали афганскую армию всем необходимым и даже сверх того. Передача талибам РПГ в больших количествах резко увеличила наши потери: те с плеча сбивали наши вертолёты и даже самолёты. В любой местности и в любой обстановке. Горы и пещеры делали талибов недостижимыми чуть ли не для всех наших средств поражения. Было большой удачей выманить их на открытую местность. Чаще, наоборот, наши бойцы попадали во вражескую засаду, потому что не ориентировались в особенностях чужого гористого рельефа.

О кончине Брежнева не знали и офицеры нашего полка. Их держали в таком же неведении, как и всех остальных граждан СССР. Вероятно, что-то решалось на самом верху. В том числе – к кому перейдёт власть. Она досталась Андропову.

Не знаю, кто и что чувствовал, а меня тревога не отпускала до последнего. Было ощущение какой-то большой и неминуемой беды. Тогда я ещё не знал, что её назовут «перестройкой» и что она обернётся уничтожением социализма в СССР и ликвидацией самого Советского Союза. Болело, ныло в груди, не переставая, словно умер очень близкий мне человек, многолетний друг или ближайший родственник. Брежнев таковым не являлся. Но, как оказалось впоследствии, был он для меня вторым после Сталина уважаемым руководителем нашей великой страны.

Это был рассказ-настроение об отсутствии этого самого настроения и предчувствие огромной непоправимой беды. Чувствилище или интуиция не обманули меня. Бессюжетное произведение не устроило автора в силу недостаточности веса или чего-то ещё. Я отложил рассказ в сторону для дальнейшей его доработки спустя некоторое время. Но рукопись затерялась то ли при переезде, то ли при смене компьютера. По памяти я не смог восстановить те пережитые часы и минуты, и идея погибла. Наверное, жаль, что произошло так. Но, видимо, случилось по фатуму. А, значит, сожалеть не стоит. Однако сожаление почему-то всё не проходит.

Снова студент

Учась в школе, я больше всего любил математику и английский язык. Почему не литературу? Мне не повезло с филологинями. Обе при случае занижали оценку будущему журналисту и писателю, считая, что он недостоин большого количества пятёрок. А Герасимова Александра Петровна и вовсе унизила меня однажды перед всем классом. Вызвала зачем-то к доске для устного опроса и от души поизгалялась надо мной, высмеивая каждое моё неудачное слово, сказанное не так из-за волнения. К чести моих одноклассников, они не смеялись, потому что видели, что её пытка похожа на издевательство.

Интересно, испытала она угрызения совести или нет, когда узнала, кем стал тот стеснительный ученик во взрослой жизни?

Вторая словесница, Бынкова Лира Григорьевна, преподававшая мне литературу и русский язык в средней школе, призналась моей маме, встретив её где-то в городе, когда я уже печатался в газетах и журналах, что её бывший ученик, оказывается, талант. Где её глаза были, когда я был школьником? И почему её коллега позволяла себе унижать ученика, которому она должна была давать знания и прививать любовь к литературе? Ну да останутся на их совести их нелицеприятные дела и поступки! А ту свою детскую стеснительность я вскоре изжил сознательно. Спасибо «шутнице» за жестокий урок!

После армии нужно было где-то учиться либо работать. Я выбрал второе. Но не отказался и от первого – поступил в вуз на вечернее отделение, т. е. совместил учёбу с работой. Поступил в Башкирский государственный университет на математическое отделение. В идеале я хотел преподавать математику на английском языке (см. мой дуализм выше), но такая специальность имелась только в Челябинском пединституте, однако в тот год не было на неё набора. И мне пришлось сделать выбор в пользу БГУ.

Почему я не попытался поступить в Литинститут? Я узнал, что для поступления надо пройти творческий конкурс. А у меня на тот момент не было достаточного количества весомых произведений. Они появились позднее, в течение нескольких последующих лет.

В универ меня принимал Михаил Иванович Антонов, проректор БГУ. Он сделал всё, чтобы его однофамильца взяли сразу на третий курс, т. е. без потери учебного года, хотя я демобилизовался в начале ноября, а надо было быть в вузе 1 сентября. Мне зачли оба года обучения в Челябинском политехе, так как общеобразовательные предметы были те же, а разницу я досдал уже к весне.

С Михаилом Ивановичем мы потом пересеклись ещё дважды: один раз – когда я поступил в Литинститут, и мне понадобился доступ к библиотеке Башгосуниверситета; вторая наша встреча произошла спустя ещё несколько лет – в редакции республиканского журнала «Бельские просторы», где я на тот момент работал заведующим отделом прозы. Михаил Иванович принёс не то публицистическую, не то краеведческую статью – и она прошла в печать через другой отдел, т. е. минуя меня. Но он был очень рад увидеть сотрудником журнала своего бывшего студента, которому дважды сильно помог. Я буду помнить его всегда. Без его участия моя жизнь могла сложиться по-другому, в том числе в творческом отношении.

Три года учёбы в БГУ пролетели быстро и незаметно. Вероятно, виной тому работа. А трудился я не только днём на Агрегатном заводе слесарем-сборщиком, но ещё и подрабатывал через день-два ночным грузчиком в продуктовом магазине. Зачем так впахивал? Вскоре после армии я женился – и нужно было кормить семью.

Я был молод, если не сказать юн, и сил хватало на всё. В том числе – на литературу. Я мог не спать всю ночь и утром пойти на работу как ни в чём не бывало и честно отработать весь день.

Писал я в то время преимущественно стихи. За ночь мог написать 2-3 стихотворения по 5-6 строф. Стихи приходят обычно не по одному. Иногда рождается сразу целый цикл. Вот одно из стихотворений того периода. Я его назвал «Осенняя элегия».

Вот и настала осень золотая.

Как оправданье – позднее тепло.

И лес поник, грустя и увядая

светло и тихо, тихо и светло.

Всему свой срок: весне и листопаду...

Всему свой срок от века на земле.

Во всём свой смысл. Во всём своя отрада.

И мой удел – я знаю – в том числе.

Так почему же, сердцем принимая

грусть осени, под листопадом я

стою, души моей не понимая

пред ликом вечности и бытия?

Хрестоматийное стихотворение? Хоть сейчас в учебник? Лира Григорьевна и Александра Петровна, ау!

Продолжение следует…