Литературные мемуары. Часть двенадцатая

Демобилизация

Рад бы я сказать: два армейских года пролетели незаметно – и наступил дембель. Нет, дни тянулась долго и медленно, особенно – в самом начале. Больше того, казалось, что демобилизация никогда не наступит: столь непривычным было состояние неволи, пребывание пусть не за колючей проволокой, но всё равно за забором. За все два года я всего один или два раза был в увольнении. Оно нам не полагалось: ракетные войска – секретные войска. Нас водили на какой-то концерт – это когда мы были ещё курсантами в учебке.

И вот наступил дембель! Я верил и не верил, что меня отпустят на гражданку, выпустят на свободу. С дембельским чемоданом в руке я подошёл к КПП, показал документы – и мне открыли проход через вертушку. Всё ещё сомневаясь, я прошел через неё и, отворив дверь, вышел за территорию воинской части. Ноги не шли. Мне мнилось – сейчас окликнут: «Сержант, назад! Произошла ошибка». По шагу, по шагу я отдалялся от гарнизона, веря и не веря своему освобождению от долга и обязанностей, от жизни взаперти, под замком; от круглосуточного и двухлетнего пребывания в лесу – можно сказать, в тайге – в полной изоляции от всего и всех.

Меня смущало ещё и то, что это лично меня, а не героя рассказа «Письмо с гражданки» отпустили досрочно, с первым потоком, хотя я не заслуживал, т. к. забросил службу. Мне думалось, сейчас сообщат обо мне на КПП, и меня вернут в часть.

Я не мог дышать от волнения. Впереди была воля, о которой я мечтал все два года, – и страшной несправедливостью казалось лишиться её.

Мои командиры оказались благородными людьми, как это описано в рассказе. Никто меня не окликнул и не вернул. Я дошёл до ближайшей остановки на шоссе, дождался автобуса и уехал на нём в Новосибирск, где сел в поезд до Челябинска, чтобы после двухлетнего отсутствия вновь посетить свой город юности.

Путь предстоял долгий, и я радовался этому обстоятельству, ведь я был уже на гражданке и был свободен, совсем как герой другого моего армейского рассказа, мечтавший таким образом: «Сяду в поезд, выставлюсь, уставлюсь в окно и буду смотреть, смотреть: на леса и поля, на реки с моста и небо, на деревни и города, на лица...» Так я и ехал в плацкартном вагоне, захлёбываясь от радости освобождения, переполненный счастьем свободы и ожидания новой и непременно счастливой жизни.

Забытым удовольствием было смотреть на пейзажи за окном, разговаривать с попутчиками, курить на перроне, оглядывая станцию и людей. От пёстрых одежд в глазах с непривычки рябило. От мыслей и чувств временами перехватывало дыхание.

И вот я в родном Челябинске! «В дембельской шинели и парадном кителе с аксельбантами Дубцов прямо с поезда отправился в общежитие института. Время было позднее, магазины закрыты, но таксист не только довёз до места, но и порадел с бутылкой. Дубец рассчитывал застать Раифа в общаге, а какие посиделки без водки, спустя два года, когда встречаются два закадычных друга?!»

Так было на самом деле. Я не прибавил ни слова. «Дубцов вынул из дембельского чемодана бутылку, Раиф сообразил на стол, и посиделки начались. Тут-то и выяснилась история с досрочным вызовом в институт. Письмо организовал Раиф. Для этого ему пришлось подобраться к молоденькой секретарше в деканате и даже охмурить её. Спортсмен и красавец, он справился с задачей довольно быстро. Потом секретарша втихаря предоставила ему фирменный бланк с печатью и такой же конверт. Раифу оставалось только вписать текст и отправить письмо». Так был спасён я, а потом и мой герой в рассказе. «Если есть на свете мужская дружба, то это как раз и именно она! Раиф и Дубец первым тостом за неё и выпили и ещё за встречу, громко чокнувшись гранёными стаканами за неимением рюмок».

Боже мой! Какой же я был счастливый человек! Судьба подарила мне настоящего друга и, признаюсь вам по секрету, большую любовь. Ещё тогда, в прерванной юности. И именно там, в Челябинске! Вот портрет моей возлюбленной доармейского периода: «Я смотрел на тебя, зашедшуюся в обжигающем танце, и опять любовался тобой, поражаясь: волосы, твои чёрные волосы, разметавшиеся по плечам, даже они танцевали вместе со всем твоим сверхчувствительным к музыке телом в такт, ритм и, я уверен, в смысл этой песни без слов. Никогда и нигде прежде я не видел, чтобы кто-то ещё танцевал так самозабвенно». Да, вы правы: это героиня «ЧП гарнизонного масштаба». В рассказе упоминается мой приезд к ней перед уходом в армию. Больше того, там целая коллизия, если не сказать: эпопея. Вот как об этом говорит сам герой: «Да, я прощался со всем и со всеми, кто дорог мне, но – прежде всего – с тобой. Да, да, да! Я приезжал в твой город ради тебя одной, чтобы впрок наглядеться на тебя, чтобы запомнить тебя навечно... Кажется, нагляделся. Кажется, запомнил».

Вероятно, он предчувствовал, что не вернётся из армии, полагая, что погибнет на Афганской войне. Поэтому запоминал её облик навечно и прощался с ней навсегда. (У кого и в каком произведении ещё вы встречали столь сильный образ?!) И он погиб, но не от пуль, а от неё, точнее – от её преднамеренной измены, чего он не предполагал и потому не допускал даже в мыслях. Однако рок сыграл с ним злую шутку. Подпав под очарование обольстительницы, он распознал её нутро, но не до конца, что видно по стихам, которые герой процитировал героине в письме:

Не красавица ты,

но в тебе что-то есть,

что заветней мечты

и нужнее, чем честь...

Посмотрите, как сказано, бр! Заветней мечты, нужнее чести! У меня у самого волосы шевелятся на голове. Вот оно – греховное обаяние, дьявольская прелесть, перед чем не устоит ни один мужчина! Не устоял и наш герой. И поэтому погиб.

Открою вам ещё один маленький секрет: данная строфа взята мною из моего стихотворения, о котором я расскажу в своё время, когда дойдёт очередь до моего уфимского периода. Феноменальные строчки! Не правда ли? Автор подобных строк должен быть самым востребованным поэтом современности. Или одним из самых. А много ли вы слышали и слышите о Н. Антонове?

Впрочем, довольно экзерсисов! Перенесёмся назад, в общежитие. Долгими были посиделки двух друзей, чуть не до самого утра. Ведь оба мы были молоды, и не столько прикладывались к бутылке, сколько разговаривали, соскучившись друг по другу, делясь своими потерями и надеждами. Водка того времени – наверно, надо сказать об этом? – была настоящая: опьяняла, но постепенно, и совсем не дурила голову, как сейчас. Я уже не говорю про утренний похмельный синдром, которого тогда не было никогда и ни с кем.

Для тех, кто заподозрил меня в злоупотреблении спиртными напитками, скажу честно: я научился выпивать довольно крепко, поддерживая компанию, намного позже – где-то к сорока годам. Здесь же мне 21 год. Совсем пацан, как я назвал бы сейчас себя тогдашнего.

Восстанавливаться в политехе я не захотел. Во-первых, мой курс уже заканчивал институт, и мне пришлось бы учиться в другом коллективе. Во-вторых, оставаясь в Челябе, я бы не смог залечить свою рану – она бы никогда не зарубцевалась. Поэтому – позволю себе ещё одно признание – в рассказе «Ранняя осень» я совершил сознательный подлог: в отличие от меня, мой герой заканчивает благополучно вуз и остаётся жить в том же населённом пункте, в котором учился. Цитирую: «И вот уже много лет я живу в чужом для меня и родном для моих детей городе. Мы часто бываем в парке. В том числе осенью. Дети собирают опавшие листья, я составляю букеты». Герой не рад жизни здесь. Он не считает Челябинск своим родным городом. А я считал. И считаю по сей день.

Однако довольно на сегодня откровений! Встретимся в следующей главе.

Продолжение следует…