Лилит-птица. Часть четвертая. Окончание

*  *  *

Лилия присела на берегу. Солнце уже тонуло в море, море стало красным и ветер дул холодный, не южный. Девочка только бросила камешек в воду и потянулась за другим, как из-под руки вспорхнула черная бабочка, закружилась над её головой и полетела вдоль берега, по самому его краю.

Девочка бросилась за ней, голыми ногами по щиколотку в воде, бежала так, будто не за бабочкой, а от чего-то. Ветер вдруг набрал силу – выдохнул со всей мочи холод из своих гневных легких, погнал волны. Лилия бежала все быстрее, бабочка исчезала в темноте. Девочка, подпрыгнув, вдруг провалилась под воду, в какую-то черную яму, пахнущую тиной и мертвыми рыбами, забарахталась там, глотнула этой воды, закричав. Что-то большое и холодное подтолкнуло её снизу, Лиля почувствовала твердую поверхность ногами, извернулась, руками обвила что-то. Её тащили к поверхности, через грязь и крики родителей, через странные сны и тоскливые облака, сквозь небытие. Море, как роженица, выплеснуло девочку на берег и закричало, завыло. В воде мелькнули черепашьи ласты, и Лилия открыла глаза. Над ней стоял белокурый мальчик, смотрел внимательно, потом наклонился чуть и разжал руку. В его руке еще трепетала черная бабочка, смятая уже и погибающая.

Роды, теперь

Запах чего-то нового был везде. Ветер пах этим, еда, голоса из коридора, даже сновидения у людей стали другими. Земля чуть накренилась в сторону края вселенной: вот-вот и все океаны, слившись в один, потекут в космическое пространство, унося со своими водами наши чувства, печали, любовь, все эти глупости человеческого бытия, смывая старые устои, догматы нашего парадоксального мировоззрения, очищая планету для рождения новых людей. У земли отходили воды, и все вокруг пахло этим. Порой казалось, что все стремительно летит в небытие, но ни политические войны, ни иллюзии личной жизни, не могли вытеснить нового ощущения: что-то должно произойти.

Холод пропитал комнату. Сквозняками он шастал по углам, влажно и зябко окутывал тело Лилит. Она сидела у батареи, в гнезде из одежды и постельного белья, кутаясь во все это, но не согреваясь. Только внутри неё, в животе, что-то теплилось чуть, а все мышцы, ткани – все до костей – замерзло и даже глаза словно покрылись тонким льдом.

Ничто не нарушало тишины –

в ней мягко так, как будто тишина

и есть тот мир, который покидаем

мы перед жизнью с криками, в слезах.

Мы все когда-то в муках рождены –

и так же появляется она,

и тонко-тонко память наша тает,

отходят воды, грезится гроза.

По стене бежали тени, сгущали темноту, концентрируя ее по углам. Тихо было так, что слышались порой движения теней. Вот луч фар промчался по потолку, зашуршали тени; вот шевельнулось что-то в животе Лилит – насторожились тени. Вот треснула ледяная корочка на глазах девушки, потекла по щеке вода, и тени затанцевали вокруг, и подняла Лилит голову к небу, завыла, схватилась тонкими руками за радиатор. Хрустнули кости, через узкие бедра Лилит стремилась наружу новая жизнь, готовая все пожертвовать, готовая убить мать, чтобы мир узнал о её существовании. Комната расширилась и стала Вселенной. Казалось, у всей Земли отходили воды, и все вокруг пахло этим.

Но вот, в темноте появился солнечный луч, впитал в себя вопящие тени, сгустился до плотности черной дыры и сам стал черным, расправил крылья над девушкой и прошептал:

– Началось, – и, встряхнув смольными волосами, превратившись вдруг в Константина, сдавил горло Лилит руками и все шептал: – началось… началось!

*  *  *

– Молодой человек, с вас девять рублей! – над Михаилом стояло какое-то существо, в лохмотьях, с кондукторской сумкой наперевес. Парень протянул мятую десятку и существо, подмигнув, дало пять рублей сдачи. Михаил всмотрелся в его лицо и как будто вспомнил – поезд, вагон, пьяный мужик, сумки с книгами, опять мужик, Лилит. Как похож был этот кондуктор на того, из вагона, только что-то изменилось в нем: три века пьянства и разрушенная семья, бесконечная тряска трамвая – все ложилось в черты лица, запечатлелось в нем как в мутной воде.

– Думаешь, мне легко? – спросил кондуктор и присел на соседнее кресло. – Думаешь, мне вот так жить хорошо? А виноват я в чем? В том, что не донес эту записку тогда? В том, что они, люди, сами меня выбрали и мстили потом? – он встрепенулся вдруг, задрожали на нем одежды. – Так я же успел! Успел к Нему, едрит-кудрит! Предатель? На самом деле предали меня!

Михаил прижался в угол сиденья, к холодному окну, а мужик вскочил, затанцевал по трамваю и запел почти:

– Задержи дыхание, чувствуешь – за твоей спиной возникает бесконечная череда поколений: мать, отец, дед, бабушка, пра, пра, пра… Автоматы, стрелы, дубины – все стремится оборвать нить твоего зачатия. В войнах гибнут твои отцы, от холода умирают матери, прижимая немеющими руками нового твоего будущего папу. Какие-то волосатые предки подыхают с голоду в своих пещерах; на последнем выдохе рожает тебя обезьяноподобная мать, кричит и умирает за сто тысяч лет до твоего сегодняшнего появления. Безумствует лихорадка, безумствуют животные, земля вращается, тяжелыми жерновами перемалывая жизни предков твоих, и вот ты, сгребая большой культяпкой снег предледнекового периода, растворяешься в миллиардах судеб, соединяясь в одну гигантскую хромосому, понимая, наконец, мировую идею безумца, затеявшего эту круговерть.

Вся память Михаила вскрикнула, поплыли перед ним воспоминания не этой – далекой вовсе жизни. Агония, казалось, передалась всему окружающему – трепетали стены, дрожали окна и небо дрожало. Трамвай несся по путям, набирая ход, и сошел с рельс, и, круша асфальт, летел через дождь и утреннею темноту, искрил оборванными проводами. А кондуктор вещал:

– Я же успел! Если бы не успел – не рождались бы вы, не плодились – не было бы вам бессмертия и жили бы все вечные и мёртвые, с душами гнилыми и помыслами жуткими. А теперь! Да что б меня! – кондуктор размашисто перекрестился и закричал так, что стекла из вагона полетели, зазвенели, хлынула невесть откуда взявшаяся вода и заполнила мир. – А теперь он меня обхитрил! – и вдруг смолкло все, мужик упал в воду, схватился за колено Михаила, прошептал, глядя ему в глаза:

– Он там твою Лилит убивает.

Замер трамвай, накренился, уткнувшись в забор авиационного университета. Кондуктор из последних сил приподнялся, сфокусировал мутные немигающие глаза на Михаиле и зашептал как молитву:

– Молись, нехристь, своему чёрному богу, ибо истинный Бог Вседержитель врата рая для тебя не откроет, ибо ты, подверженный заразе, совершаешь деяния свои вопреки Его воле, по своему больному разумению. На пути к вечности встретят тебя архангелы, и будут в их руках автоматы, и погонят тебя аки пса. И не будет дороги тебе. Молись же, человек, пока не призвал тебя голос князя мира сего, потом вознеси слова ему, только ответом тебе будут огненные язвы на челе и на ногах твоих, и ни шагу не сделаешь ты. Истуканом между черным и белым, меж Райскими садами и полигоном адских владений встанешь – никто не примет тебя. Молись и раскайся, чтобы здесь обрести новое имя.

Михаил закрыл глаза: все вокруг и так было темным, в этой темноте он слышал голоса все предков, стоящих за его спиной.

«Ради нас, ради любимых тобой и вопреки воле врагов твоих, ради сестер и братьев, ради матери и отца твоих, ради Бога и вопреки дьяволу, ради вселенской мглы и первых людей, ради…»

Ничего не понимая, Михаил упал на мокрый пол трамвая, закрыв уши руками, поскуливая и сотрясаясь от внутренней дрожи, будто зверь искал выход из его человеческой оболочки. Шепот нарастал, переходя в мерзкий утробный рев, слова различались труднее – «Ради возлюбленной, что ждет тебя, ради миллионов земных существ, ради…».

Михаил изогнулся и зарычав, брызгая кровавой пеной, прокричал:

– Что!? Что я должен сделать?!

Окружающий мир тотчас будто задохнулся, смолкло все, какое-либо беспокойство, до этого испытываемое Михаилом, отхлынуло в сумрак, унося, как уносят голодные звери добычу, голоса и их обладателей. Издалека, раскатами дальних гроз, появился другой голос:

– Назови своё новое имя…

Внутри Михаила что-то оборвалось, он зарыдал, тихо причитая:

– Я не знаю… Не знаю имени…

*  *  *

– Ты пожирала детей! Ты веками изводила человеческий род – и теперь, когда сама познала любовь, когда сама зачала – как смеешь ты являть миру своего ребенка? – Константин склонился над Лилит, погружая ее в свои черные глаза. Задыхаясь, девушка пыталась ответить, хрипела, вязкая струйка крови пересекла её подбородок. Вязкая жидкость сочилась между её ног, пропитывала тряпки, капала из низколетящих облаков.

– Я… – Константин сдавил ее горло сильнее, перешел на шепот: – я люблю тебя. Ты же меня с ума сводишь!

Он душил Лилит, наклонился к ней низко, впился губами в ее губы и все шептал:

– Не от него… Ты от меня должна родить. От меня!.. Твой Адам – он предал тебя, ты страдаешь, и я страдаю! Мне тысячи лет пришлось идти к этому дню – все было против меня, Бог меня предал, но ты меня не предашь!

Он прижался всем телом к ней, к ее выпуклому животу, и всё говорил:

– Я стал жесток, как и они, предавшие меня, меня же назвавшие предателем. Кто-то умрет, эта безусловность стояла у моей кровати, еще в первый день, когда я вновь проснулся; как ангел смерти в доме для душевнобольных. Кто умрет – я, Адам, ты, моя любовь? С самого начала, я понимаю это теперь, мы были тремя артефактами, соединяясь вовсе не по своей воле, хотя так верили в это. Нет, не Бог и уж не черт точно нас создали; им это по силам, несомненно, только мы же сами были против них, мы свой мир пытались устроить. Какой третий столп подпирает наши небеса?

Помнишь, нам виделось яйцо, большое, с золотыми прожилками, и в нем, прижавшись друг к другу, почти срастаясь между собой, были мы – Лилит, я и Адам. Когда и как появилось яйцо, не имело значения – это в нашем мире есть время и птицы, несущие яйца. Быть может, мы сами его создали, быть может, кто-то другой, и во имя совсем непонятных целей. За яйцом ухаживали они – существа, большеглазые, бледнокожие, с огромными и длинными руками; как муравьи они числи яйцо, согревали его, оберегали, будто это самое ценное, что есть у них.

Потом кто-то из духов сошел с ума, и яйцу стали молиться, вознеся его из ранга единственного дитя в ранг бога. Так у них появилась религия, но мы, переплетенные друг с другом, стали просыпаться: приходил час, когда нужно разбить скорлупу. И первый удар молодым еще, хрупким клювом совершила ты Лилит. Это ты смело и безрассудно билась внутри яйца, в кровь, порой разбивая голову, теряя мягкий белый пух, уже покрывающий нас. И ты первая взлетела; как вопили радостно духи, по наивности, думая, что ты останешься – ничего уже здесь не держало тебя – этот холод, сумрак, эти неловкие грязные существа не были для тебя дороги. Мы обещали тебя вернуть, но испробовав крылья, сами предали наших хранителей.

*  *  *

Воды заполняли мир и на этих водах, подобно ковчегу, как нечто несокрушимое и вечное плыл трамвай в черепашьей упряжке. Опять будущее запустило свои немытые руки в прошлое, перемешивая этот временной суп и так уже осточертевший. Поплыли перед глазами, как тени по воде, как темные рыбьи силуэты, события прошлогоднего мира, созданного нами ради новой красоты, той, что искали мы, той, которая сводила людей в могилы, заставляя их тела выворачиваться наизнанку.

Все это казалось безумно странным – на высоте первого этажа колыхались волны; то тут, то там из-под воды всплывали люди – мертвые и живые, барахтающиеся еще. Воды были красными. По Свердлова, затопленной улице, двигался трамвай, и в кабине водителя сидел Михаил, и сверху крышу ковчега облепили птицы. Огромная черепаха тащила это железо, ухватив зубами провода. С неба лил кровавый дождь, кругом – куда ни посмотри, куда ни обернись – везде виделись люди, звери, слышались их голоса; все они стремились к ковчегу, но большинство тонуло, исчезало в алых водах, только руки и когти скребли железо.

Скоро всё кончится.

20 января – 11 марта, 2013 г.