Лилит-птица. Часть третья

Трамвай, сейчас

Михаил, молча и угрюмо, злясь, что не захватил зонта, двигался через утренний дождь, прикрыв голову сумкой. Тонкой пеленой дождь окутывал город; Михаилу даже казалось, что город ползет под ним – так муторно и дымно было вокруг. Сквозь водяную завесу далеко ещё, хотя до остановки оставалась пара шагов, слышался трамвай, отстукивающий колесами все ту же утреннею песню – «Не успеть» – и Михаил побежал.

Трамвай уходил, только он стал уже не очень важен – Михаил почувствовал ту лёгкость бега и существования, которая бывает в детстве – когда ветер в легких и кажется, что можно бежать часами и не устать. В груди прыгало сердце, стучало радостно, странно отзываясь на темный дождь и самое начало дня.

Представилось Михаилу, что он бежит босиком по кромке пляжа, по тонкому песку и не лужи брызгают сейчас из-под ног, а то море, которое ждет ребенок. Море это он видел раз и тогда же видел её – Лилию, бегущую ему навстречу; как будто не заметив друг друга, они пронеслись наперерез, разбрызгивая морское солнце босыми ногами. Как будто не заметив друг друга, они влюбились и было им по девять лет, и еще десять лет они не встречались, забыли все, туманами, подростковыми слезами заполняя какие-то пустоты, не осознавая этого, думали, что влюблялись в кого-то другого, на самом деле ежесекундно создавая в сердце первую встречу. И вдруг встретились на дороге, не узнав поначалу, но медленно восстанавливая чувства, и остались вместе.

Михаил запрыгнул в трамвай, прислонился к поручню. По стеклу ползла вода, оставляя нервные следы. Хотя вода эта и была небесной, но она происходила совсем не из того моря, обнажившего теперь свои берега. А оно (то море) виделось иначе через три века (как казалось) совместного бытия. Михаил закрыл глаза, мысли прорастали сами, как всегда бывает: после вдруг нахлынувшей радости приходит печаль, скребет в голове, говорит черными устами черные сказки. Он вспомнил, как возвращался год за годом к не тому морю, оно виделось странно и так он его запомнил и так оно с ним говорило. А он записывал и отсылал голос моря в конверте, домой, по знакомому адресу, до востребования, до безумия доводя себя. И вот так, то в трамвае, то вечером за ужином, то на работе вдруг встрепенувшись, читал эти письма, когда вроде бы их оставалось только сжечь.

«Поминальная ретроспекция тлеет в лучах заходящего светила. Волны слизывают прибрежных отдыхающих, морские ежи цепляют жестянки, глянцевые журналы и прочую нечисть. Пенится тревога в уголках пляжного рта и кажется, то ли от жары, то ли от предстоящей ночи, что в пене образуются лица. Покидаю море, создаю новое.

Соль на глазах – не плачу, просто слишком много этого моря в душе, и там же, в каких-то неподвластных психиатрии глубинах, тлеет мое худое тело, покрывается кристалликами двууглекислого натрия, зарождая новый океан.

Когда пройдет дождь, и дыра в груди заполнится влагой, я запущу туда рыб и каждой рыбе дам имя.

Вроде бы лето, и какое там одиночество – пляж, теплые прогулки, кафешки. Пиво, вино, вино... и писать не о чем. И рыбы-то все с именами, а свое имя в океанической паранойе не расслышать. Только бульканье в дырявой груди, только звон поминальных рюмок за судьбу утопшего поэта.

Там, где литература раздвигает ноги перед графоманией, зачинается ад. Дай мне Бог всю жизнь ходить по краю адовой пасти, лишь изредка теряя равновесие, чтобы чутче воспринимать мир, чтобы пламя обжигало пятки.

Среди рыб только холодно. А так... все едино – и отче наш не поможет…».

*  *  *

Возвращаясь из воспоминаний как из далека-далека, Михаил присел в конце трамвая, на места для пьяных и зайцев, места, утром не такие опасные, с которых можно наблюдать за жизнью всего вагона. Сегодня вагон был пуст. Чем-то знакомый (даже со спины) кондуктор только сидел на красной вязаной накидке.

Михаил открыл сумку и нащупал там книгу, которую возил с собой уже, наверное, полгода. «Элис Вернер – автор множества книг по африканской мифологии и филологии, профессор Кембриджского и Оксфордского университетов…» – прочитал Михаил на развороте.

Россия уходила из мыслей Михаила, с каждой строкой уступая африканским аллюзиям. Мифы хранили свои тайны от его русского насквозь разума, но всё же… всё же.

Здесь, на краю, казалось, мира, где властвуют страшные кошки и ещё более ужасные гиппопотамы, здесь Михаилу чудилось, что он сам исследователь Африки, что его корабль пришвартовался к ее черным берегам.

Ночь исполняла самые непостижимые песни африканских джунглей, противореча однако отсутствию оных в этом городке заурядного порта Момбасу. Африка казалась ещё очень далеко, но стоило чуть прислушаться к ночи, или к своему воображению, как дыхание её чувствовалось рядом, буквально на щеке.

Рожденная из недр мирового океана, эта страна представляла собой симбиоз оккультного, первобытного и в то же время насквозь обыденного жития. Казалось, что белые люди здесь, как и несколько веков назад, не просто пришлые, не просто такие же земляне, как коренные жители, а прибывшие со своей, не ясной пока, миссией иномиряне. Мы пытались вникнуть в суть черного материка, изменить его в чем-то, только земли эти, эта колыбель человечества взирала на деятельность белых усталым, но не опустошенным взглядом, будто все приходящее, только Африка вечна.

– Есть старая африканская легенда о жизни и смерти, – черный, как обугленная картофелина, старик затянулся сигаретой, в сумерках раздался голос какой-то птицы. Михаил сидел на плоском камне у костра и пил чай со странным полынным вкусом.

Старик посмотрел ему в глаза и продолжил:

– Легенда, по-видимому, принадлежит племени апиджи, обитающих на северной стороне Ньясу, но теперь распространена по всей Кении и Танзании. Я полагаю, что она неплохо подходит к вашей ситуации, – старик улыбнулся и продолжил.

– Когда-то все люди были бессмертными, никто не умирал, но рождались все новые, заполняя мир, заселяя все уголки нашей круглой планеты. Людей стало слишком много. Тогда решили они отправить двух гонцов к богу, и каждому гонцу дать записку: в одной записке будет просьба сделать людей смертными, в другой – оставить все как прежде.

С первой запиской, о том, что хотят быть смертными, был послан заяц, а со второй – черепаха. В мифах племен Ньясу это были ящерица и хамелеон.

Черепаха не успела на божественную аудиенцию, и люди стали, наконец, смертными, правда ужасно теперь возненавидели черепаху, будто и не подозревали о ее черепашьей натуре. Люди били черепаху палками при каждой встрече, и та, в конце концов, нарастила себе панцирь.

Михаил понял голову от книги, посмотрел вперед, в трамвай, на самом деле все так же смотря в себя. Он подумал, что, если бы богу принесли вторую записку, и все остались вечными, покорили дно океана, колонизировали луну, изобрели на худой конец презервативы, но древние африканцы были умны. В одной легенде они объяснили, как черепаха обзавелась панцирем, и почему люди умирают. А если подумать, то без панциря черепаха была куда быстрее…

Море, тогда

Девочка на кровати, укутавшись с головой в одеяло, пыталась не слышать происходящего за стеной. Фанерная перегородка, отделявшая девочку от родителей, к ней была безучастна – как безучастный телефонист она передавала все звуки и одновременно вставала непреодолимой стеной между девочкой и родителями.

Маленький дом в километре от пляжа, заросший цветами, из-за них почти незаметный с дороги, поначалу казался самым невероятным счастьем; теперь дом предстал сумрачным существом – кусты вокруг него впитывали свет, крохотные окна оплетали тенёта, и только если прижать голову в угол кровати, почти слиться телом с облезлыми обоями, тогда, в просвете между ветками акации, можно увидеть небо.

Через одеяло и стену девочка слышала все – вряд ли воспринимая смысл происходящего и от этого еще больше боясь, она зажмуривала глаза так плотно, что ей виделись разноцветные круги.

Восклик матери, брань отца. Звон. Вскрик. Брань.

Дом сдвигал стены, темнел изнутри.

Девочка осторожно высунула голову из-под одеяла, вжалась в угол, уставилась в окно; по небу, далеко и безмятежно, ползли облака; качалась ветка акации, мир существовал и, словно ища в этом мире самое темное место, в комнату вдруг, через пыльное стекло и детские слезы, запрыгнул солнечный зайчик. Пробежав по стене, он, словно напитавшись темноты, вспыхнул в десять раз ярче и исчез.

Зашуршали кусты, отодвинулась ветка и за стеклом показался мальчик с черно-смольными волосами; и улыбнулся. Удивленно наклонила голову, девочка села на кровати, обхватила колени руками. Незнакомец помахал рукой и исчез.

Вскочив, она опрометью бросилась из комнаты, босиком прошлепала по скрипучему полу, выскочила в сад. За спиной остались брань отца и всхлипы матери. Девочка обогнула дом и осторожно посмотрела за угол; только там уже не было никого. Зато метрах в десяти, по оградке, прыгал солнечный зайчик, и она побежала.

– Лилия! – послышался голос мамы позади: – Лилия! Мы уезжаем!

*  *  *

Мальчик лет десяти, светловолосый, худой, сидел на краю бордюра. Шли люди, с полотенцами, пляжными сумками, в темных очках, с веселыми детьми. Мальчик, опустив голову, наблюдал за суетящимися муравьями, большими и черно-блестящими, такими, каких в его родном городе не было. Солнце клубилось над асфальтом, искажало воздух, и муравьи, стараясь как можно быстрее покинуть это пекло, лезли в любую тень, перебегали от одной тени к другой.

Мальчик почесал затылок и топнул ногой по пробегающему рядом мурашу; тот скрючился, перевернулся на спинку, дернул лапками и затих. Мимо пронесся велосипед и раздавил еще одного муравья. Мальчик всегда мечтал о велосипеде – как это бывает у всех детей, а особенно у сирот, велосипед был главной его мечтой, недостижимой целью детства. Важнее были разве что родители, дом; только все это слишком поддельно, а велосипеды не предают. Мальчик знал, что большинство сирот рано или поздно возвращают в детдом, или они просто убегают, или их бьют новые папы.

Рядом с ним вдруг сел черноволосый пацан, посмотрел на мертвого муравья и спросил:

– Ты из лагеря? Меня Костик зовут.

Белобрысый поднял голову, прикрыл рукой глаза от падающего солнца, спросил в ответ:

– А ты тоже из лагеря?

– Не-а, я здешний, – и повторил: – меня Костик зовут.

– Миша, – ответил белобрысый и растоптал еще одного муравья.

– Хочешь на велике покататься? – спросил новый знакомец. Миша огляделся вокруг:

– А у тебя есть?

Костя подпрыгнул с бордюра.

– Пойдем, здесь же везде велосипеды!

Дети промчались через парк, прыгая по разноцветным клумбам, мимо мороженщицы с неведомым эскимо, мимо маленьких домов и бараков, забитых отдыхающими; они подпрыгивали так высоко, что Мишке казалось – вот-вот и он взлетит.

– Смотри! Смотри! – крикнул Костя: – Вон они – велосипеды!

Мальчишки замерли на краю широкой дороги. Где небо соединялось с морем, вдоль края леса бежала тропинка. Мишка приложил руку козырьком: там, по тропинке, мчались велосипедисты, и на спицах колес играли солнечные блики. Мишка смотрел во все глаза. Костя вдруг похлопал его по плечу, сделал шаг в сторону и улыбнулся. Послышался визг тормозов, Мишка резко обернулся. Что-то блеснуло пред ним, зарычало, ударило, отбросило на асфальт. Со лба потекла вязкая струйка. Мишка открыл глаза и увидел бабочку – та растворила черные крылья, сложила их, встрепенулась. Мальчик раскинул руки, взмахнул ими; бабочка взлетела, сделала круг, и Мишка полетел за ней.

Он летел над распростертым на дороге телом, над желтыми жигулями, над толстым мужиком, схватившимся за голову, над велосипедами, лесом, над людьми, смотрящими в землю. Он летел, и бабочка указывала ему путь. Он летел над небом, солнцем, старухой, крестящей небо, темной церковью в своем старом городе, над шагающими пионерами, над замершими солдатами и перекопанной танками землей, над войной и мороженым в шоколадной глазури: он и летел, и бабочка вела его. Он летел над скрипучими качелями, над гимном великой страны, над детским домом и детьми с огромными глазами – он махал им рукой, и они кричали ему; он летел над летом, над рыжими листьями в яблоневом саду, над первым снегом и запахом новогодних мандаринов: он летел. Он летел на огромной высоте, в потоках ветра, рожденного черными крыльями, в темных облаках – он видел Гагарина и тот улыбнулся ему. А потом, на неимоверной высоте, через вихрь ядерных взрывов, через мировые войны, через глаза детей и дряблые тела старух, он услышал голос и знал, что это мама его зовет. Он ринулся отвесно вниз, пронзил облака, осветил полнебосклона и нырнул в море, распугал полосатых рыб, вдыхая воду, пропуская ее через жабры, улыбаясь. Он плыл рядом с черепахой, заросшей тиной, та смотрела на него, поворачивала голову и печально шевелила губами. Он коснулся ее панциря и хотел сказать, что это ничего – все будет хорошо, черепаха, все еще будет хорошо, только вдруг начал задыхаться и на последнем дыхании выскочил на берег, побежал вдоль кромки темной воды и брызги становились звездами, и голос матери исчезал.

11 марта, 2013 г.

Окончание следует…