Лилит-птица. Часть вторая

*  *  *

Ей до боли в животе захотелось есть – нужно было питать теперь два организма, не только свой хрупкий, терпеливый ко всему, но тот странный, ради которого обычно живут женщины. Лилия открыла холодильник, провела будто слепая рукой по полкам, смахнула какую-то шелуху на пол. Потом, у окна, попробовала жевать сигарету.

В коридоре хлопнула дверь. Лилия вышла из комнаты и смущенно огляделась: где-то здесь может быть еда, она чувствовала ее запахи, всепоглощающие, притупляющие зрение и слух.

Стремительно пролетел мальчишка со второго этажа. Лилия подумала, что впервые видит его в живую – до этого лишь слышала смех и топот. Отворилась соседская дверь, взвизгнула тонко. Из-за двери показалась бабушка. Лилия ее тоже видела впервые, но знала, что она живет где-то рядом, чувствовала это. Будто призраки оживают, – подумала Лилия и усмехнулась.

Ей было тяжело и радостно вместе; опираясь о желтую стену, она сделала пару шагов и замерла, принюхиваясь, подслеповато щурясь. Запах еды шел из комнаты бабушки. Живот скрутило, Лилия чуть приоткрыла рот – хотела сказать «Здравствуйте», а получился какой-то писк. Бабушка перекрестилась и захлопнула дверь, запахи еды сразу стали слабее.

Лилия медленно подошла к двери соседки, подняла руку, чтобы постучать, но лишь поскребла ногтями фанеру.

– Уходи! – послышалось из-за двери, а потом снова, с истерическим визгом: – уходи-и-и!..

Кто-то барабанил кулаками с той стороны двери. Сыпалась штукатурка, в комнате, казалось, кто-то сошел с ума и теперь бьется о дверь тяжелым телом.

Лилия чуть отодвинулась и, улыбаясь блаженно, поскреблась в дверь опять. Ей нужно было есть, ей нужно кормить того, кто внутри.

За дверью опять визжали, через слюну и пену, уже не горлом, а всеми внутренностями – ухо-о-оди-и-и!

Лилия медленно села на пол, прислонясь спиной к стене, прижав руки к животу. Ей нужно было есть сейчас. Она снова поскреблась в дверь. Там зарыдал кто-то, потом послышался удар и все стихло. Дверь приоткрылась, и Лилия на четвереньках вползла в комнату. Ей не было страшно, самое важное было – сберечь ребенка, самое страшное – его потерять.

Старуха лежала на полу, почти расползлась по нему. Лилия, пошатываясь, замерла над ней, склонила голову набок и блаженно принюхалась; медленно переползла через тело и двинулась к кухне.

Пахло рвотой и перегаром, сивушными парами и, более всего, борщом. На кухне у плиты стояла девочка лет 13-14, тонкая, как ива, в мужской белой рубашке. На нее падал свет из окна, и, казалось, что она вся состоит из этого света.

Лилия жалобно заскулила, оперлась о табуретку и попыталась сесть.

– Еще одна, – по-взрослому сказала девочка. – Эта вон напилась с утра, – она махнула рукой в сторону старухи, вытерла ладони о рубашку, – а к ней все ползут и ползут.

– Покорми меня, – прошептала Лилия и, совсем обессилев, прижалась к стене: – у меня… ребенок…

Девочка помогла Лилии сесть на табурет, и молча, но уже гостеприимно, по-хозяйски налила ей тарелку густого красного борща. Лилия взяла ложку, рука ее дрожала и губы тоже подрагивали, ожидая горячего тепла и свежей пищи.

Лилия взяла ложку и та растворилась в ее дрожащей руке. Лилия неуверенно подняла голову от исчезающей тарелки и завыла тонко. Девочка взлетела к потолку и там, в потоке солнца, струящегося из окна, растаяла, сама превратившись в солнечный свет. Громко, безобразно загудел холодильник, умирающий Шуберт забился под кровать.

Лилия свернулась калачиком в своем гнезде, мелко дрожа, передавая эту дрожь всей комнате и всему мирозданию. За окнами послышался дождь и среди него Лилии чудился голос Михаила.

 

Эпизод III. Трамвай

Михаил, молча и угрюмо, злясь, что не захватил зонта, двигался через утренний дождь. Тонкой пеленой дождь покрывал город; Михаилу даже казалось, что город ползет под ним – так муторно и дымно было вокруг. Сквозь водяную завесу далеко ещё, хотя до остановки оставалось пара шагов, слышался трамвай, отстукивающий колесами все ту же утреннею песню – «Не успеть» – и Михаил побежал.

Трамвай уходил, только он стал уже не очень важен: Михаил почувствовал ту лёгкость бега и существования, которая бывает в детстве – когда ветер в легких и кажется, что можно бежать часами и не устать. В груди прыгало сердце, стучало радостно, странно отзываясь на темный дождь и самое начало дня.

Представилось Михаилу, что он бежит босиком по кромке пляжа, по тонкому песку, и не лужи брызгают сейчас из-под ног, а то море, которое ждет ребенок. Море это он видел раз и тогда же видел её – Лилию, бегущую ему навстречу; как будто не заметив друг друга, они пронеслись наперерез, разбрызгивая морское солнце босыми ногами. Как будто не заметив друг друга, они влюбились, и было им по девять лет, и еще десять лет они не встречались, забыли все, туманами, подростковыми слезами заполняя какие-то пустоты, не осознавая этого, думали, что влюблялись в кого-то другого, на самом деле ежесекундно создавая в сердце первую встречу. И вдруг встретились на дороге, не узнав поначалу, но медленно восстанавливая чувства, и остались вместе.

Михаил запрыгнул в трамвай, прислонился к поручню. По стеклу ползла вода, оставляя нервные следы. Хотя вода эта и была небесной, но она происходила совсем не из того моря, обнажившего теперь свои берега. А оно (то море) виделось иначе через три века (как казалось) совместного бытия. Михаил закрыл глаза, мысли прорастали сами, как всегда бывает: после вдруг нахлынувшей радости приходит печаль, скребет в голове, говорит черными устами черные сказки. Он вспомнил, как возвращался год за годом к не тому морю, оно виделось странно и так он его запомнил, и так оно с ним говорило. А он записывал и отсылал голос моря в конверте, домой, по знакомому адресу, до востребования, до безумия доводя себя. И вот так, то в трамвае, то вечером за ужином, то на работе, вдруг встрепенувшись, читал эти письма, когда вроде бы их оставалось только сжечь.

 

«Поминальная ретроспекция тлеет в лучах заходящего светила. Волны слизывают прибрежных отдыхающих, морские ежи цепляют жестянки, глянцевые журналы и прочую нечисть. Пенится тревога в уголках пляжного рта и кажется, то ли от жары, то ли от предстоящей ночи, что в пене образуются лица. Покидаю море, создаю новое.

Соль на глазах – не плачу, просто слишком много этого моря в душе, и там же, в каких-то неподвластных психиатрии глубинах, тлеет мое худое тело, покрывается кристалликами двууглекислого натрия, зарождая новый океан.

Когда пройдет дождь и дыра в груди заполнится влагой, я запущу туда рыб, и каждой рыбе дам имя.

Вроде бы лето, и какое там одиночество – пляж, теплые прогулки, кафешки. Пиво, вино, вино... и писать не о чем. И рыбы-то все с именами, а свое имя в океанической паранойе не расслышать. Только бульканье в дырявой груди, только звон поминальных рюмок за судьбу утопшего поэта.

Там, где литература раздвигает ноги перед графоманией, зачинается ад. Дай мне Бог всю жизнь ходить по краю адовой пасти, лишь изредка теряя равновесие, чтобы чутче воспринимать мир, чтобы пламя обжигало пятки.

Среди рыб только холодно. А так... все едино – и отче наш не поможет…».

 

*  *  *

Зимний поезд, набирая ход, торопясь, грохотал по мосту. Мелькнул освещенный и освященный Салават, город показал темные скулы неуютных овражных домов и потух до вокзала. Неуклюже, сонно и впопыхах Михаил собирал белье. Попутчики уже сидели на чемоданах; Лилия нервно держала Хэй, пытаясь дочитать еще абзац и отвлекаясь, уже мысленно стоя на перроне. Константин, спиной к проходу, смотрел в окно своей боковой ячейки, молчал. В этих декорациях Михаилу все чудилось, что ничего уже не произойдет – он сойдет с поезда, в кутерьме забудет попрощаться, забудет тут же имена, замерзнет на остановке и, дома только, обругает себя.

– Лилия, – обратился он к девушке: – мне кажется, что мы встречались где-то? Ты сама из Уфы?

– Из Уфы, – она закрыла книгу, сунула ее как попало в пакет с оставшимися дорожными продуктами, и посмотрела на Михаила морскими глазами. – Вот блин. Ты меня только к утру вспомнил…

В проходе появилась проводница, полурастворившись уже, она схватила так прилежно сложенное Михаилом казенное белье, скомкала его в синий мешок, оглядела пол и совсем исчезла. Поезд замер, дернулся еще раз и остановил сердце Михаила.

Лилия, нервно теребя ручки пакета, сказала:

– Море. Адлер. Мне было девять.

Михаил вздрогнул, промямлил еле:

– Нам было девять… Мы же виделись секунды? Ты бежала по пляжу…

– Ты бежал по пляжу, – отозвалась Лилия. – Помоги с сумками, раз уж мы старые знакомые.

 

*  *  *

Перрон, покрытый снегом, едва вмещал сошедших людей, Михаил нес тяжелые сумки, свои и той девушки, наполняясь каким-то благородством не от того, что помогал незнаемой; от того, что помогал, вероятно, единственной. Толкался народ. Мимо, все так же шатаясь, широко расставив руки с тяжелыми баулами, шел вчерашний мужик. Михаил подумал, что не видел, как тот прошел обратно к своему месту; может, он так и ночевал в тамбуре, замерз и теперь злой потому, шагал напролом, натыкаясь на людей. Пытаясь увернуться, Михаил взмахнул Лилиным пакетом – тонкие ручки оторвались и в снег из пакета покатились книги. Все та же Хэй, Свияш, еще кто-то, какие-то названия о счастье, о деньгах, о смысле.

Они сели посреди перрона и толпы, собирали книги, стряхивали с их мягких обложек мягкий снег, соприкасались руками, но не поднимая еще глаз, смущались – Михаил от своей неаккуратности, Лилия – от доставленных беспокойств. Только руки все же соприкасались чуть дольше положенного.

Когда уже собрали все, и Михаил завязал кое-как ручки пакета, их окрикнул Константин.

– Попутчики! – он протянул еще одну книгу. – Это же ваша?

Через налипший снег Михаил успел прочитать название – «Мифы Африки» – и сунул книгу в пакет.

Константин улыбнулся и сказал:

– Миша, а меня ты, значит, не вспомнил? – и пропал среди людей.

Лилия вдруг улыбнулась, наклонившись к уху Михаила чуть ли не прокричала, хотя вокруг было не так уж и шумно:

– А это не моя книга! – и почти (так показалось Михаилу), почти поцеловала его.

 

*  *  *

Возможно, дальше что-то произойдет.

 

20 января, 2013 г.

 

Продолжение следует…