Рассказы уфимских военных детей

18+

Эдуард Фридрихович Кирш, музыкант и коллекционер ретро-пластинок, выпущенных до 1960-х годов:

Мне шёл десятый год, когда началась Великая Отечественная война. Уфа, правда, не страдала от обстрелов и бомбёжек как Ленинград, Сталинград, Москва, Минск и Брест, но дух войны в Уфе всё равно ощущался. Работали госпиталя, многих юношей призывного возраста отправляли на фронт в основном из Уфы и Башкирии. У моего отца, Фридриха (Фёдора) Августовича Кирша была бронь, он был военный музыкант, играл на трубе в оркестре оперного театра. Там же играла на скрипке и моя тётя Эмма, сестра отца. А я, десятилетний пацан, учился в музыкальной школе по классу виолончели у Семёна Кирилловича, или «Семёна Кирялыча», как называли его между собой ребята, за то, что тот был охоч до выпивки.

А ещё я пел в детской оперной студии оперного театра. Несмотря на то, что шла война, время для нас, детей, было весёлое. В эвакуацию в Уфу приехал композитор Антонио Спадавеккиа, который совместно с местным Халиком Заимовым написали башкирскую оперу «Акбузат». Спектакль пелся на башкирском языке, но в оркестре никто из музыкантов тогда башкирского не знал, поэтому в партитуре нередко можно было увидеть такие забавные пометки, как «Пять тактов паузы до слов «на[какал] баран», и многие другие. А однажды я видел, как одна солистка, которая по сценарию была убита, упала, покатилась, и… свалилась прямо в оркестровую яму! К счастью – прямо на большой барабан, поэтому обошлось без переломов, отделалась лишь ушибами.

В свободное время катался я с мальчишками на коньках, мы даже цеплялись самодельными проволочными крюками за грузовики и ехали.

А иногда – что ж поделаешь, голодно же было! – бегали по базару и «лямзили» что-нибудь съестное у торгующих бабушек. Однажды с другом Салихом стащили там один пирожок, в укромном месте разломили пополам, только хотели съесть – мать честная! – пирожки-то с человечиной! Как узнали? По ногтю человеческому в начинке. После этого мы с Салихом навсегда зареклись что-либо лямзить на базарах…

Но всему бывает конец, пришёл конец и этой войне…

Загира Шарифовна Гимазетдинова, медсестра-стоматолог:

Война была в самом разгаре, когда я пошла в первый класс. Однажды учительница вывела весь наш класс на прогулку в парк Якутова. Там от входа с улицы Ленина до входа со стороны улицы Карла Маркса наши конвоиры как раз проводили строем пленных немецких солдат, так называемых «фрицев». И мы, первоклашки, дружно всем классом кричали им в спины:

«Сталину – компот, а Гитлеру – капут!»

Земфира Юсуфовна Кальметьева, преподаватель инфака БГУ:

Я родилась в 1944 году, папа и мама жили тогда в сыром подвале на одной из крайних уфимских улиц. Я, новорождённая, лежала в одной кровати с папой. Папа в это время болел малярией, но, к счастью, выжил – крепкое было поколение. Удивительно, что он меня не заразил, или может я была здоровой от рождения, не знаю. У меня были тогда старшая сестра Диля, 1939 года рождения и старший брат Тавриз, 1941 года рождения, они ухаживали за мной. Папа был начальником Главпочтамта, у него была бронь плюс хромота, поэтому он на фронт не попал. За отличную работу ему дали скоро квартиру на улице Крупской, напротив музея Ленина, в типовом деревянном двухэтажном доме барачного типа (такие ещё и сейчас есть на Гастелло). Условия там были намного лучше, чем в подвале. Когда мне исполнился год, война закончилась, но дух её ощущался. К нашему дому прилагались сараи-дровяники, печи в то время топили дровами (а сетевой газ провели лишь в конце 50-х). И во дворе у нас пленные фрицы пилили дрова двуручными пилами. Жители нашего дома даже куски хлеба давали им за это. Что с этими фрицами дальше было, не знаю – расстреляли их или депортировали.

Жили бедно, но мама умела дома создавать уют, а папа нас водил на городскую ёлку, где давали пакетики с печеньем и конфетами. Мама нам наказывала: печенье можете на ёлке съесть, но конфеты чтобы все домой несли к чаю на общий стол. А кто нечаянно съедал все конфеты прямо на ёлке, с тем мама три дня не разговаривала…

Александр Михайлович Шамов, преподаватель английского языка, 1944 года рождения:

Когда сын меня просил: папа, расскажи мне о детстве, я ему отвечал: детства у меня такового, в твоём понимании, не было. Отца убили на фронте. Мать, агроном, на товарном поезде эвакуировалась из Москвы в Уфу, где я и родился. Мать выходила замуж снова, чтобы был у меня отец, но со вторым мужем не заладились у неё отношения, и они развелись.

Моя мать была агроном и моталась то в Москву, то в Уфу, то на Дальний Восток, и обратно в Уфу. Из игрушек в дошкольном детстве помню огромный зелёный жестяной грузовик и красную пожарную машину. Из товарищей по играм помню соседскую девочку Настю, грязнулю и растеряшу. Однажды она меня спросила: «Шурик, ты не знаешь, а папы какают?» Такого у меня никто не спрашивал. Я не знал, что на это ответить, но сказал ей: «Не знаю, наверное, какают».

Работать начал с 14 лет, окончив семилетку. Доучивался я потом в ШРМ (школе рабочей молодёжи). На первый свой заработок купил велосипед. До этого я учился самоучкой ездить на велосипеде, который брал у знакомого егеря, Пал Ваныча. Падал, разбивал локти и колени в кровь, но выучился. Велосипед очень пригодился в хозяйстве – мешки с картошкой возить. На вторую зарплату я купил пылесос. Работал с матерью в совхозе, однажды меня там лошадь в плечо укусила, ладно ватник на мне был. В совхозе я научился клепать кастрюли, у одного корейца из Караганды учился подшивать валенки. Хотел поучиться и у электрика, немца, но тот грубый и вредный был мужик, ученикам своим подзатыльники давал, если кто-то что-то делал не так. Правда, его скоро не стало: пошёл купаться на Уфимку и утонул. Ещё у нас в совхозе работали девушки по имени Тракторина и Электрификация. Куда они потом исчезли, не знаю, наверное, переименовались; русские после совершеннолетия, как правило, такие имена меняли в ЗАГСе на обычные. Татары же и башкиры подобные имена носили с гордостью. Годы спустя, в авиационном институте, где учился мой сын, я узнал, что там работает пожилая уборщица-башкирка по имени Даздраперма («Да здравствует Первое мая»).

Виктор, художник, 1935 года рождения:

Помню себя с трёх лет. Дома у нас висел портрет Сталина, и я каждый раз, садясь на горшок, с досадой думал: ну почему я такой засеря расту? Вон товарищ Сталин, наверное, никогда не какает! Когда я пошёл в школу, я всегда – если видел, что кого-нибудь обижают, говорил: «Ребята, так вести себе нельзя, Сталин же велел всех прощать!» Когда учительница сообщила о смерти Сталина – я единственный в классе горько и безутешно плакал.

Аида Хамитовна Ханафетдинова, учительница русского языка и литературы:

Мне повезло, что в отличие от моих ровесников, у меня родителей не забирали на фронт, и я выросла в полной семье (а у моей одноклассницы Любы не было мамы, а у подруги Светы на фронте убили отца). Мама была повар, а папа почтальон; папу на фронт не взяли из-за хромоты. Но всё равно он числился как военнослужащий, нося в годы войны обмундирование. Ходил по домам, квартирам Уфы, разносил газеты, телеграммы, письма, повестки, открытки. Я одно время просила папу: «Ну возьми меня с собой на работу», а папа мне: «Нельзя, кызым; я тебя бы взял, но там, где я работаю, летом ащдаха летает и маленьких детей себе забирает, а зимой кыш-бабай стоит, щиплется, меня он однажды так ущипнул, что нога чуть не отвалилась». Я помню папу добрым и весёлым, с искромётным чувством юмора, хоть и выпивать иногда очень любил. Но как бы он ни напивался, он ни нас, детей, ни маму, никогда не бил. Пьяным он либо лежал пластом, либо горланил песни. Соседи про него говорили: «Наш Хамит – никогда никому не хамит». Однажды папа в день получки так сильно напился с товарищем, что купил мне где-то втридорога шикарную куклу, не то немецкую, не то американскую, не помню уж. Радости моей не было границ, мама вспоминала потом, как ей было стыдно за меня, когда я, показывая эту куклу, всем гордо говорила: «Смотрите все, какую красивую куклу мне папа подарил, когда был пьяный!»

Папа был коренной уфимец. А мама из Мечетлинского района. Её семью раскулачили и выгнали в Уфу. В Уфе они с папой и познакомились через каких-то общих знакомых. Жили мы в квартире одноэтажки барачного типа – таких в Уфе в то время было много. Благодаря этим всяким одноэтажкам и двухэтажкам барачного типа, многие в Уфе имели жильё.

Папа хорошо говорил и по-башкирски и по-русски. А у мамы с русским плохо ладилось: ОН пришла, ОНА пришёл; вместо «картошка» говорила «КАРТУШКА», а вместо «пионер» – «ПИЯНЕР». Утром наша соседка, тётя Таисия идёт на работу в столовую, а мама кричит ей из окна на весь двор: «Таисия! НАВОРУЙ мне на работе дрожжей для пирогов!» Нет, чтобы сказать: принеси. «Хорошо, тётя Маруся! НАВОРУЮ обязательно!» – отвечала маме соседка. И слово сдерживала. Принесёт маме с работы дрожжей, и мама начинала замешивать тесто. Пироги она пекла отменные, в основном с яблоками, с морковью, с капустой и с картошкой. Соседи за это умение маму любили и уважали, несмотря на её трёхклассовое образование. Мамино имя-отчество – Мухалиса Мифтахетдиновна – русские соседи не выговаривали и поэтому называли её «тётя Маруся». Я даже сердилась иногда на них за это. «Какая она вам Маруся!? Неужели трудно имя запомнить: Муха + Лиса?» У меня от природы было хорошо развито ассоциативное мышление, и я всё легко запоминала – учёба мне всегда, кроме первого класса, давалась легко. Школа после садика мне казалась райским местом: в садике в тихий час наша воспитательница, здоровенная стриженная тётка, расхаживала между кроваток с ремнём, и таким грозным басом рычала: «А ну-ка! Кто это там на левом боку лежит, а? Ну-ка быстро всем лечь на правый бок!» Каждое утро я всегда плакала: «Не хочу в садик», а мама в ответ – ноль эмоций: молча собирает меня и ведёт за руку. Зато в школу я ходила потом с удовольствием. Однажды в школе у нас была встреча с писателем Мустаем Каримом – и радости моей не было предела. «Как здорово, что у нас в Уфе есть хоть один-единственный живой писатель, – думала я тогда с благодарностью: – а то что-то все писатели на свете давным-давно поумирали».