Другое и другие

Столетие Юрия Трифонова незамеченным не прошло. Но, кажется мне, прежде всего в литературных кругах. Поностальгировали и читатели старшего поколения. Про массового молодого читателя я уж лучше промолчу, но ведь и молодые прозаики искренне не понимают, чем так хорош Трифонов. Ну, то есть, признают, что классно сделано, подогнано одно к одному, идейно обосновано, но… Но что в нем есть такого, чего нет в современной прозе?

1.

Конечно, отличие прозы Трифонова от так называемой «современной прозы» примерно такое, на мой вкус, как хорошего коньяка от лимонада. Но метафора мало что объясняет.

Проведем эксперимент. Взглянем через сегодняшнюю критическую оптику на одну из лучших повестей Трифонова «Другая жизнь». (Постараюсь удержаться, что называется, в рамках, в преувеличения и пародию не скатываться — писать так, как писал бы про современную книгу)

Напомню, о чем у Трифонова речь: подающий надежды (но задержавшийся в своей карьере) ученый-историк Сергей внезапно умирает, его жена, Ольга Васильевна, вспоминает мужа и переживает. И тут включается фирменная трифоновская неоднозначность.

Ведь семейные отношения Сергея и Ольги Васильевны были травматичны, на грани абьюза семейных отношений.

Семейная драма разворачивается на фоне перемен, происходящих в советском обществе начала 70-х, а во многом и вызывается ими. Трифонов одним из первых в нашей литературе показал глубокий кризис «традиционных» семейных отношений, связанный с перераспределением социальных ролей в обществе, возрастающей активностью женщин — и ослаблением «сильного пола». Все это вполне актуально и сегодня, ровно полвека спустя. Вот и в паре Сергея и Ольги Васильевны жена выше по социальному статусу (а после смерти мужа находит себе, как можно догадаться, кого-то более равного, тоже начальника). Обратим, кстати, внимание: практически всегда в повести жена называется по имени-отчеству, муж — по имени (а то и уменьшительно, «Сережа»)…

Конечно, доминирование, к которому стремится Ольга Васильевна, опирается не только на социальную расстановку — просматриваются и семейные традиции (например, очевидно, что волевая, решительная мать Сергея, имеющая ту же склонность к доминированию, поневоле передает сына невестке, вступая с ней в конкурентную борьбу). Чтобы обладать полнотой контроля, Ольга обесценивает важнейшую для мужа деятельность, да и вообще его интеллектуальный уровень (вспомним, как она характеризует Сергея «Вечно рвущийся куда-то неудачник», «В своих делах он ничего не мог добиться» и т. п.). Она прибегает к разного рода манипуляциям, вербальному насилию лишь для того, чтобы проявить свою власть, утвердить свое право первенства в семье ( «Тут была мизерная ревность… Но она не могла побороть себя. «В чем дело? Почему ты не хочешь, чтоб я ходил к Валерию?» — «Не хочу — и все». — «Это диктат!»; дальше говорится о признании самой героини: «слезами, бессонными ночами она выманила у него уступку в ничтожном деле»). Наконец, Ольга, как нередко свойственно доминирующим личностям, объявляет свой союз с мужем неким «органическим целым», не подлежащим рефлексии и уже тем более коррекции («Их жизнь — это было цельное, живое, некий пульсирующий организм»).

И конечно, характерны утверждения Ольги такого рода: «Она никогда не попрекала его, не требовала чего-то неисполнимого»; «она все равно любила его, прощала ему и ничего от него не требовала». Это «слепое пятно» в отношении самого себя, приписывание себе исключительно благих намерений и благотворного воздействия на партнера, тоже постоянная черта личностей такого типа.

В семейной паре Сергей остается пассивным элементом, максимум, на что он может рассчитывать, — на побег. Собственно, действие книги во многом и строится на всевозможных попытках побегов Сергея. Тут и добытое со скандалом право побывать у друга Васина, и поездка с друзьями на Юг, тут и попытки (неудачные) сосредоточиться на работе, с головой уйти в нее, сбежав от семьи. Для того же — увлечение парапсихологией или внезапный отъезд в деревню.

Борьба с возможными «побегами» Сергея приобретает для Ольги особое, едва ли не главное значение в семейных отношениях:

«Она просто не любила, когда он исчезал из поля ее зрения. Он должен быть всегда рядом, поблизости, лучше всего в одной комнате с нею. Это было, наверно, большой неправильностью в ее жизни, но переделать себя она не могла, да и не пыталась».

Конечно, перед нами так называемые созависимые отношения — да об этом говорится и прямо: Ольга испытывала (цитируем) «грызущее беспокойство, тоску по нем и тревогу о нем, что было на самом деле унизительной и смертельной зависимостью от него».

Характерно, что в повести героиня выступает как своего рода «хозяйка дискурса»: автор предоставляет самой Ольге Васильевне рассказывать, вспоминать прошедшее, давать свои оценки напрямую — то есть, в общем, «саморазоблачаться» в глазах читателя.

Собственно, и мистическая сторона жизни начинает привлекать Сергея как некая «альтернатива» безвыходной в прямом смысле житейской ситуации (и здесь Трифонов тоже одним из первых фиксирует наступление New Age, международной эпохи кризиса рационального знания, растущего интереса к таинственному, иррациональному).

Важно, что Ольга не может принять этого, оставаясь в рамках своих вполне устоявшихся предрассудков — как гендерных, так и профессиональных: «Она, как биолог, прекрасно знала цену всем этим бредням. А его запутывала женщина. Она хотела получить над ним власть»… А научный разговор с парапсихологом у нее просто не получается: она не в состоянии выйти за пределы «твердого» знания, на уровень «взгляда сверху», широкого междисциплинарного взаимодействия.

И лишь осуществленный в конце концов Сергеем побег — даже не только в смерть (в полное исчезновение, как трактует этот необратимый процесс Ольга), сколько в некую параллельную реальность, «другую жизнь» (при этом даже сохраняется контакт с семьей), заставляет ее задуматься: а может быть, и правда, смерть это еще не конец …. И не стоит, может быть, так настаивать на осуществлении своих властных полномочий?

2.

Снимаю маску. В общем, со всем, что сказано выше, трудно не согласиться. Все это в «Другой жизни» есть. Проблема только в том, что у Трифонова-то все так — да совсем не так.

Вот взглянем на другую возможную интерпретацию (дана коротко, развернуть несложно). Повесть представляет драму сильной, талантливой женщины-ученого, вынужденной тащить на себе и дом, и быт, и слабого мужа (суровые советские бытовые условия в тексте подразумеваются и не обсуждаются — а поживите-ка в мире, где просто не существует многих предметов гигиены, косметики, бытовой химии, и где стирать, например, приходится до полуночи вручную?).

А еще — интерпретация, предполагающая антисоветскую подоплеку; или историософскую задачу и так далее. Все эти «интерпретационные уклоны» при их детальной разработке могли бы стать замечательным синопсисом для отдельных книг. И вполне возможно — небесталанных.

Но это будет, конечно, не Трифонов. Это будет именно «современная» литература, которая, как правило, и строится вокруг одного из подобных «уклонов», развивая и стимулируя его до состояния внешней похожести на прозаический текст. (И современная критика, конечно, тоже). А что по-другому у Трифонова?

Вернемся к истории Ольги Васильевны и Сергея. Да, отношения героев именно таковы, как описано выше — но, собственно, что с того? Трифонов решительно избегает делать какие-либо выводы, основываясь на словах и даже поступках своих персонажей. Потому что для любого слова и поступка найдется противовес, меняющий все — например, вина, которую в финале осознает Ольга. А потом и эта вина растворяется в общем потоке того, что называется жизнью. В которой, как нам всем известно, случайный взгляд, оговорка, номер на трамвайном билете может быть важнее всех на свете слов и дел.

Именно ощущением невозможности понимания и конечной интерпретации окружающей жизни пропитаны тексты Трифонова. Со множеством противоречий, сходящихся и расходящихся ниточек, великого и малого вместе, всего, что даст нам в итоге яркий, поистине синестетический (то есть, не поддающийся интерпретациям, сходный с поэтическим) эффект «настоящей» литературы. (При сохранении, кстати, безупречной формы со всеми приемами, которым учат на нынешних литкурсах всех мастей).

Увы, ничего этого нет в «современной прозе», которую мы читаем сегодня. Там или голая сюжетная схема, или идеологический уклон, главенствующий над всем, или мелочная псевдофилософия, или самолюбование, или подчиненность быту и сиюминутным тратам… В общем (возвращаясь к нашему эксперименту) все, что заслуживает не больше, чем однолинейного взгляда интерпретатора. Все другое.

В чем же секрет? Как же так вышло у Трифонова (и не у него одного, конечно), как не выходит ни у кого нынче?

Секрет классика, так-то.

Источник: Союз Писателей Москвы