Стол, свеча, лирический герой

Александру Баженову, поэту из Екатеринбурга, всего 32. Всего, а может, и уже. И не разберешь, как сегодня говорить о возрасте, когда границы «подростковости» увеличиваются чуть ли не до 25 лет. Зреют ли люди медленно? А поэты? Мы говорим о хороших поэтах, что они зрелые.

Александр Баженов – поэт, оформивший свой собственный узнаваемый голос, умеющий формулировать мысль и передавать ее поэтически точно. Это одна из его главных авторских особенностей – умение обозначить мысль и провести ее через все стихотворение. И даже его возвышенный стиль, для современной поэзии уже немного неузнаваемый, принимается, как этот избранный голос.

В стихах Александра Баженова много красок, много природного, окружающего, много мира вообще – он как будто выносит то, что накопил в себе, наружу и расставляет акценты своего внутреннего мира по внешнему слою. В этом внешнем, кстати, очень мало других людей. Это одинокий мир. Но личная единственность находит опору в виде улиц, фонарей, рек, дорог, электричек, городов. И вот он уже чувствует, что способен «смахнуть слезу и не умереть». А найденная опора – это всегда про зрелость.

И в то же время есть в этих стихах место для роста, для наращивания новых слоёв, возможно – ещё дальше изнутри наружу.

 

* * *

Я люблю корабли, поезда, электрички,

Скоротечный цветок догорающей спички.

Я люблю свою скромную сказку ваять,

Собираясь в поселок Аять.

Я люблю помечтать под сиренью с тобою,

Насладиться закатною сценой прибоя,

Посмеяться над тем, что уже не вернуть,

Оглянувшись на пройденный путь.

Я люблю лепестками горящую ветку

Срисовать, получая в тетради виньетку,

Отголосками прошлого полный прилив

Заплести в недосказанный миф.

Я люблю тишину, что молчит об утрате,

И автограф свой белый в лазоревом взгляде,

И хранящийся в памяти чуда портрет,

Перечеркнутый надписью: «Нет...»

 

* * *

Мы долго просидели, но быстро поседели.

Смотрели из окошка на метели,

Бросали якоря, стояли на мели,

Тонули, вылезали из петли.

О, сколько там стихий за поворотом

Оставлено! А сколько слов, по нотам

Разложенных в собрании стихов,

Мы извлекли из тающих снегов?

Да, было дело, помню, кровь кипела,

Но отзвенела птичья «а капелла»,

Слетело облачко с черемухи легко

И на стекло озерное легло.

Я говорю опять: «Спасибо Богу

За то, что коротаю понемногу

В огне поленниц

Короткий миг:

Вчера младенец,

Теперь старик».

 

Из жизни русской

Я слышал, как воют волки

В порыве метели долгой,

И видел, как ставят крест

На тех, кому нет здесь мест.

Я помню приливы страсти,

Что сердце рвала на части

В период горящих книг:

Романов, легенд, интриг.

Я чувствовал под нагрузкой

Все ужасы жизни русской –

Давление медных труб,

Своей коммуналки куб.

Мечтал я уйти навеки,

Усталые стиснуть веки,

Но нёс-таки оный крест,

Ведь он – это всё, что есть.

 

* * *

Легка зима, просторна и светла,

Но боль мою не снимет эта прелесть,

Когда в душе отсутствие тепла,

Когда пронзает сердце снега шелест.

 

«Боготвори, надейся и живи,

Определись с намеченной дорогой...» –

Да, понимаю, только без любви

Всё до смешной наивности убого.

 

Снежинок блеск, направленный в меня,

О чём-то повествует между строчек,

И тишина шатается, храня

Безудержные крики одиночек.

 

* * *

На прогулке в переулке

Открываю дорогую

Старой памяти шкатулку

И рисую, и тоскую...

Загляну в сетчатку лужи:

Облака, лучи и птицы,

Дни, что ныне стали уже –

Им уже не повториться.

Пролетают где-то сбоку

Мысли Канта, фразы Ницше.

Понимаю: одиноко

Тем сейчас, кого я слышу...

 

Пойдем

Пускай судьба не будет краше

От пары яблонь наливных,

Но все почти что рядом – наше:

От гибких линий до прямых.

Пускай не будут наши лица

Объектом камер и лучей,

Но нам начертано сразиться

За правоту на дне очей.

Пока фортуна катит фишку,

Мы дочитаем да пойдём

В ещё не изданную книжку

Про не забытый нами дом.

 

Гармошка

Гармошка плачет русская

В истерзанной душе.

Кругом мышленье узкое

В гигантском тираже...

Тоска о рае пройдена

До адовых глубин,

Потерянная Родина,

Увядший георгин...

 

Цена свободы

Такова цена свободы:

Не иметь в миру ни йоты,

Ни копейки, ни угла,

Ни цены, ни документа,

Только линию момента,

Раскаленного дотла.

 

Колыхнутся тихо липки,

И снежок последний липкий

Упадет за пядью пядь.

Не гнетут бродягу цепи,

Он глядит, как в чистом небе

Птица учится летать.

 

Знает путник: тело – ноша

Для души. Судьбу итожа,

Он подходит к пустоте,

Что в зрачке его сверкает

И свободу отражает

В беспризорной высоте.

 

Не ища ни в ком пощады,

Видя зори и закаты,

Слезы льёт изгнанья жнец.

Ждёт людей незваных в гости,

Что вобьют в запястья гвозди,

Подарив ему венец.

 

* * *

Тучи лоскутьями. Сучьев

Страшные пальцы блестят.

Мне вспоминается Тютчев,

Живописующий сад.

В осени пасмурно-свежей

В сумрак таёжный смотрю,

Где багровеющий леший

Сыплет листву на зарю.

Греется дед у чекушки,

Парит картофель в котле...

В Богом хранимой избушке,

Как в сувенирном стекле.

 

Не будет облегченья

Не будет сладких вин, анестезии

Для нищей человеческой души,

Не будет ни Урала, ни России,

Ни родника, звенящего в глуши.

Не будет ни частиц, ни междометий,

Ни вольных птиц, ни шелковой зари,

Ни криков петушиных на рассвете,

Ни стягов, что несут богатыри,

Ни принца со страниц Экзюпери...

 

Не будет облегченья, передышки,

Печной затворки, речки и леска,

Уюта желтоватого и книжки

В руках поэта. Острая тоска

Настоль близка, что колет между рёбер.

Придет пора, отправлюсь в монастырь,

Где паспортную серию и номер

Заменит мне карманная псалтырь,

И выну я из сердца ржавый штырь.

 

Философско-меланхоличное

В этих водах не водится отдых,

Здесь заводы растут на костях

Или корчится злоба при родах,

И на свет появляется страх.

 

На обломках чужих ожиданий

Здесь возводится храм-небоскрёб,

И блестят его ровные грани

На безрадужном фоне трущоб.

 

Чтобы жить, здесь батрачат, как лошадь,

Ловят белочек по выходным.

Здесь на ноль меня может умножить

Даже дым…

 

В глубину погружаемый рыбью,

Не дотронусь до птичьих высот,

Но до дна эфемерного выпью

Это время – в районе двухсот…

 

Закушу, может быть, мандарином

Переспелой в тумане зари,

С головою накрою кувшином

Эту ночь, где цветут фонари.

 

Я увижу за разницей взглядов

И за толщею масочных лиц

Благолепие внутренних кладов,

Совместимость небесных частиц.

 

Я повисну на древнем вопросе,

Будто бы на фонарном крюке,

И настольного глобуса оси

Заскрипят в орбитальном витке.

 

Иносказанье

Иносказанье типа «гиппокамп»

На языке вертелось, но устало,

Сломалось и сложилось ровно в ямб

Под белое тетради покрывало.

 

Морфей, ты знал Орфея? Так приклей

К моим глазам те сны, где вы знакомы,

Пока листвою месяц журавлей

С дерев летит в мою ночную дрёму.

 

Бессонница бессовестна сполна:

Дурная и назойливая стерва,

Что в музыку смычком погружена,

Что льётся из натянутого нерва...

 

Играй сонеты «Полной пустоты»,

Но томик, сытый репликами Рипли,

Что с полочной взирает высоты,

Сказал бы: «Вы по логике погибли...»

 

Не нравится бессоннице напор

Валерианы в глиняной пиале...

Так брось смычок ты и возьми топор,

Иль выскажись хотя бы на рояле.

 

Но вновь сюжет ломают «гиппокамп»

И Гиппократ с его врачебной клятвой,

Зелёный крест аптеки в свете ламп

И облака, что в небе сбились ятвой.

 

* * *

Какое там великолепье,

Когда б не хлопнул крышкой гроб,

Когда сосущее бесхлебье

Петляет тысячами троп…

 

Когда скрипучая простуда

В квадрате съёмной конуры

К тебе грядёт из ниоткуда

С клинками ледяной жары…

 

Тогда охота вон из поля

Чужого зренья убежав,

В юдоли вырваться – на волю,

На горло кинув старый шарф.

 

Охота скинуть все скорлупы,

Все латы цвета страшных снов,

Системы кровеносной трубы,

Постройки из кирпичных слов.

 

Охота спать, сказав: «Не к спеху

Мне в рот ржавеющих ворот

Идти куда-то, веря эху

Тревог, забывших свой же род…»

 

Охота выпасть в пасть пространства,

Что смотрит сверху, с высоты,

В то неземное постоянство,

С которым мы уже на ты.

 

* * *

Мне нужны холодною порой

Мандаринки сладенькая долька

Стол, свеча, лирический герой

И картина мира, но не только:

Ядерное топливо – чифирь,

Травушка особенного сорта,

В натюрморте веточности снегирь

И безмолвье в коконе комфорта.

Остальное будет просто так

В гости заходить пренепременно

В комнату, где пламенный очаг

Замер в репродукции настенной.

Суть да дело: всяк философ прав,

Кто прошёл лишения и пытки,

Осознав, что нет на свете прав –

Есть Господь, обобранный до нитки...

 

* * *

Загляну электричке в глаза

На холодном уральском ветру.

Догорит золотая слеза,

Я смахну ее и не умру.

Провожая деньки в никуда,

Улыбнусь известковой луне.

Полыхнет над заводом звезда,

На душе хорошо будет мне.

Я уеду, прилипнув к стеклу,

Мне приснится лазурная даль

И допитый до капли Грааль,

Содержавший стозвёздную мглу.

 

* * *

Взорами стеклянными дома

Смотрят на идущего неспешно...

Схемы близорукого ума

Не сулят спокойствия. Конечно,

Осени позиция ясна:

На страницах листьев облетевших

Полностью изложена страна

Судеб и талантов прогоревших.

Осень консервирует цветы,

Листья облетают на дорогу,

И снежинка видит с высоты

Жизнь, противоречащую Богу.

 

* * *

Выпал я из дневного гама

И плыву под крестами звезд.

Раскрывается панорама

И характер ее так прост,

 

Что хоть ветку руками трогай,

Хоть слова на луну потрать.

Не ведёт в небеса дорога,

Фонарей золотится рать.

 

Обнимается полночь с домом,

Начинается плавный снег,

И становится в горле комом

Живший в памяти человек.