Новая простота Айдара Хусаинова

1

Новая простота – так я бы назвал подборку стихотворений за 25 год поэта Айдара Хусаинова, когда своё поэтическое слово автор поверяет простой народной песней (много башкирских он перевёл на русский), и сами его русские стихи начинают зазвучать иначе. Так, например, война в современном мире в стихотворении А. Хусаинова закончилась, и теперь можно праздновать День Победы, этот мирный праздник. (История сотворения Богом мира искажается и вновь восстанавливается: Бог создавал мир, а не войну, деяние Бога – поэзия (творческий акт), а не брань. Но люди переделывают и переделывают дела своих же рук…).

Новая простота в стихах А. Хусаинова – результат нового содержания, а не бедная (унылая) мысль или беззастенчивый формализм (две крайности одного порядка).

Новая поэтика – это всегда заново ожившая в стихах вечность. Луч её красоты, что-то живо выхвативший в этом изменчивом материальном мире. Значит, поэт смог дотянуться душой до живой вечности-красоты отсюда, из времени, из его клоаки. Значит, стихи его – не имитация, не самоповтор, не система обычной канализации. Тогда только и читаются стихи – с удовольствием, тогда они и новые.

Стихи А. Хусаинова новые, потому что они содержательные: другие, не прежние. Их бесхитростное выражение – результат глубокой работы поэта с материалом, без которой форма (самая изощрённая) была бы мертва и надуманна (только повторы, мозоль на душе), а сами моменты её – не пережиты индивидуально, не освоены поэтом.

Когда литература становится скучной «прозой жизни», массой её или ложным расхожим сознанием и делается «камнем преткновения» для новых, живых и прекрасных стихов, смертью для подлинной поэзии, – тогда, по словам поэта С. Есенина:

Миру нужно песенное слово

Петь по-свойски, даже как лягушка!

Тактику стиха поэту необходимо менять постоянно. В сущности, поэзия – это сама изменчивость, в зависимости от того, с какой стороны затаился сегодня смертельный враг поэзии – массовый графоман. Заходишь ли ты в сеть, открываешь ли иную страницу в толстом журнале – не столь важно. Общая опасность литературщины и дешёвого массового популизма грозит сегодня, может быть, как никогда, живому, неповторимому чуду поэзии отовсюду. Такова «реальность» сетевой паутины, таков и её виртуальный Графоман.

2

Индивидуальная добросовестность и живой вкус поэта должны непреклонно, недосягаемо для коллективной графомании стоять на страже рубежей подлинной поэзии – творчески-изменчивой, внутренне свободной относительно обстоятельств места, времени и навязанного своекорыстными шулерами поп-дилерами образа действия.

От бестолковой, инертой массы бесконечных самоповторов в сети уже не спасают и «толстяки»: иногда сеть стирает границы подлинной и массовой литературы. Попадаются, разумеется, изредка, и оригинальные перлы в «общелитературной» куче.

Поэзия спасает себя сама, обновляясь индивидуально, вместе с поэтом, пока тот жив (хотя бы через живую шутку, если не через постигаемую заново таинственную реальность). Но графоманы с одной стороны, и злонамеренные, расчётливые своекорыстные литературные дельцы-карьеристы – с другой, подлинной поэзии «как бы не замечают»: она для них необязательна, они – род литературной маскировки. Так движется в литературе своекорыстие или завистливая бездарность: оттирают подлинное современное в литературе. Графоман, как и поэт, тоже воспроизводит сам себя – как бесчестный, но расчётливый прагматик-профессионал и как слабый поэт. Род перепроизводства, самоподражания и бесконечных повторов есть гроб литературы – «где стол был яств».

(Не пускать талантливое (и более себя) в литературу, закрывать на явление глаза и придерживаться прежних властных или маститых структур: этот расчёт (не творческая, не свободная живая мысль!) так же прост, как и не благороден, от века. Но такая «простота – хуже воровства», она лишена живой мысли, губительна для нового, творческого смысла. Губительна, мучительна для новых талантов. Пусть даже поэтических (от Бога) талантов не так много приходит в литературу, но права они имеют равные со всеми другими литераторами, и чертовски предприимчивыми литераторами-прагматиками (не буду называть имена)).

3

Изначальная красота всегда жива, нова и обновляет своего поэта – прорвавшегося сквозь сор – по ту сторону обычного информационного шум – за ржавые прутья решётки, за литературную плесень и гниль, скрывающие океаническую глубину, жизненность подлинной поэзии.

Счастлив поэт, который хоть на миг смог сам (без маститых лит-костылей), на свой страх и риск, пробиться к нерукотворному свету животворящего Первоисточника. – Тот один только всегда нов и вечен. И такой поэт, как ловец жемчуга, как ныряльщик в глубину с огромным запасом воздуха в лёгких, обнаруживает вдруг на самом «необитаемом» дне новые, скрытые от глаз, сокровища красоты неписанной. – Пока на поверхности Литпроцесса литературу тусклой массой захлёстывают блеклые и слабые подражания подражаниям (благо, все пишущие – люди грамотные) и есть, на крайний случай, администрация. Как есть и слабо-живая творческая мысль (массово представленная, пусть безотрадная, безуханная, так сказать), и есть привычный формализм (материальный нарост) и его большая мозоль на месте души литературы. Портянка для поэтического, тонкого-трепетного, чувствительного, действительно живого хоть иногда сознания. Нет только у поэта выхода к порождающей Идее.

4

У А. Хусаинова внутреннему движению содержания способствует иногда ненавязчивый, тонкий юмор, как в детских якобы стихотворениях, как в лёгком развоплощении рифмы, соответствующем инфантильности содержания в разговоре папы с сыном (так поэт создаёт, одним жестом, комический эффект) «Как папа играл в индейцев».

Косную привычку (и в литературе) создают обстоятельства, когда привычка есть уже не любовь к прекрасному, по существу, а инертность (бездарность) природы человеческой. Поймать и выразить такое живо – уже талант.

Поэт научается жить в этом мире злостной нелюбви к себе, не замечаемый многими окружающими его человеческими автоматами, как бы мстящими ему за дарование своим равнодушием. Это даже не злонамеренность: обычная крокодилья оптика или слух просто не видят, не слышат божественной сверхчувствительности иных стихов, не ощущают одарённости поэта свыше. Так простой человеческий глаз различает, например, яичницу, как слух музыканта звуки – но не смыслы звука (или цвета), не спектр их и тонкие оттенки. Поэт – слышит. 

5

Поэзия одна в лице поэта противостоит холодной и грубой, объективированной, потребительской энергии мира. Не силой обстоятельств, не ради собственной выгоды поэт творит Прекрасную Любовь из косного материала жизни. Поэт пересоздаёт привычное-навязанное душе одним только взглядом (видением) – отсюда лучащаяся красота в стихе.

Поэзия есть могущество расколдовывать от смерти полусонную человеческую душу. Умение освобождать гальванизированное, омакулатуренное (субкультурой, модой или собственной глупостью) сознание инертного читателя (если тому повезёт!) от механических пут небытия.

Содрогаясь, от соприкосновения с мертвечиной косного, механического мира, с наносной злобой дня, с равнодушием потребителя к поэзии, поэт живёт. Поэт не может избежать отравленных флюидов пластмассового обывателя, несчастного, в сущности, человека, раба обстоятельств:

…Но я только вздрогнул, у меня

есть самое сильное на свете оружие,

и даже если я встречу тебя,

я только пожму плечами, потому что

я овладел тем, что может противостоять тебе…

/А. Хусаинов, Привычка/

6

Итак: переменчивость относительно косной природы и непрестанное превосхождение её и себя самого (идейно-художественное расширение сознания) – таковы тактика поэта и стратегия его образного мышления. Такова, в сущности, работа поэта с живым, дышащим словом и его читателем. Всё вместе это есть обращение поэта к вечности, к полноте и неизбывности детства. Непрестанное обновление (пополнение, исполнение) Души – мира и самого поэта: 

Так пусть

Мое детство сияет мне издалека,

словно вода в моей любимой реке…

/Детство/

Житейская мудрость, и, может быть, песня, воссоединённые с детством, вот ключи к новой поэтике А. Хусаинова, отразившейся в стихах этой подборки, дорогой читатель.