Семья под снегом

«Анна Каренина» Андрея Прикотенко в Малом театре делает с романом Толстого необычную для нас вещь: переносит центр тяжести с фигуры Анны на реализацию «мысли семейной». В центре истории оказывается семья Облонских-Щербацких и примкнувший к ним Левин (процесс его «примыкания» рассмотрен весьма подробно). К Анне и Вронскому нам предлагается испытывать только сочувствие, не более того.

В общем, такой подход вполне корреспондирует с мнением Льва Толстого, который Анну, кажется, недолюбливал (максимум – жалел), а Левина – ровно наоборот, считал своей удачей. Традиция романтизировать Анну, делать из нее идеал «освобожденной женщины», жертву косного общества, стала господствующей только в ХХ веке.

Кстати, не могу не отметить «каренинский бум» - только в прошлом году на московской сцене состоялось три больших премьеры инсценировок романа, включая прикотенковскую (ее премьера была в ноябре). Еще Каренина появилась на Таганке (режиссер Александр Карпушин) и в продюсерском центре Леонида Робермана (режиссер Даниил Чащин). И это в дополнение еще к полудюжине, или больше вариантов «Анны Карениной», идущих в Москве (в диапазоне от «Сережи» в МХТ до мюзикла в театре оперетты). Ну, история известная: таковы законы театральной моды ли, маркетинга – сценические версии того или иного произведения идут волнами.

Но кажется вполне естественным, что в центре каждой постановки находится именно история Анны, дискуссия о правомерности ее поступка. Но есть ли о чем тут спорить?

Эта «дискуссионность» живо напомнила мне отличную эпиграмму Некрасова, появившуюся после выхода первого издания романа:

Толстой, ты доказал с терпеньем и талантом,
Что женщине не следует "гулять"
Ни с камер-юнкером, ни с флигель-адъютантом,
Когда она жена и мать.

То есть, и говорить не о чем; по нынешнему выражению, все эти дискуссии - «капитан очевидность».

Для «семейной» трактовки Прикотенко Анна тем более виновата, что вместе с Вронским разрушила свою семью, а Вронский вдобавок едва не разрушил еще одну (переживания Кити показаны очень подробно). И не сумела создать новой семьи – если и говорить о ее трагедии, то она именно в этом.

Полина Долинская и Нил Кропалов в роли возлюбленной пары больше сосредоточены на том, что у них не получается новая «ячейка» общества, чем на перепитиях страсти. А почему не получается? Еще одна прописная истина – потому что счастье на чужом несчастии не построишь.

Конечно, главной неожиданностью следует считать образ Каренина-мужа. Понятно, что его осуждение не предполагается (и это, в общем, не редкость в современных прочтениях). Но! Виктор Низовой играет Каренина добродушным крепышом, стопроцентно позитивным, доверяющим любимой жене. Так сказать, перед нами не хилое исчадье столичной бюрократии, но здоровяк-выдвиженец из низов (например, региональный депутат-предприниматель от «Единой России», перешедший на работу в министерство). И его – жалко. (Столь же понятно, что оправдание Каренина в противовес его беглой жене - другая крайность: Толстой-то судит его очень жестко, именно как "человека оболочки", форалиста; здесь он совсем не таков).

Но, повторю, в центре истории именно Стива (Глеб Подгородинский), Долли (Наталья Калинина), их родители и их многочисленные дети (кажется, никогда на сцене не было так много маленьких детей одновременно, и столько значения они в действии не имели). Ну и Кити (Елизавета Долбникова) с Левиным. Надо прощать друг друга. Надо потерпеть, если что во имя семейных ценностей…

Конечно, видеть эти мысли как ядро концепции постановщика удивительно. Ибо уж кто-кто, а Андрей Прикотенко до этого момента в пропаганде традиционных ценностей замечен не был (уж скорее наоборот он выступал за достаточно рискованные эксперименты со своей судьбой; достаточно вспомнить его спектакль по «Мадам Бовари» в Театре Наций – при определенном сходстве фабулы двух великих романов, нет более контрастных трактовок).
Полагаю, тут не обошлось без своего рода художественного эксперимента, продиктованного именно сценой Малого театра, его аурой традицонализма и консерватизма. Собственно, и сам Прикотенко говорит, что именно площадка Малого позволила ему выстроить «высокий этический сюжет».

Ну и конечно – спектакль очень эффектен. Все сказанное выше приходит на ум потом, а с самого начала до конца трехчасового с лишним действия что простой зритель, что обозреватель сидит, что называется, с открытым ртом. Огромная сцена театра практически пуста, отчего кажется какой-то необозримой. И над ней постоянно идет снег. Ловкая и масштабная театральная инженерия позволяет режиссеру вывести все действие как будто в открытое поле, где то падает легкий снежок, то разыгрывается настоящий буран, в котором почти не видно действующих лиц. И как забудешь яркий финал спектакля – Анна в самом прямом смысле исчезает в жестоком буране!

Метель – один из важнейших наших национальных архетипов, явление, полное огромного количества символики. Буран сбивает с верной дороги – но метель и укрывает прошлое, предлагая начать с чистого листа. Спасется только тот, у кого есть надежный провожатый, четкие ориентиры… Режиссер все эти, и многие другие «метельные» смыслы обыгрывает с чрезвычайной ловкостью.

Еще одна "рифма" к бурану - герои постоянно кружатся по сцену в безумном вальсе, способном вызвать головокружение, сбить с толку (за хореографию также отвечал Прикотенко).

В общем, несколько неожиданно Прикотенко сделал, пожалуй, самый «скрепный» спектакль сезона. И кстати – как было сказано, спектакль вышел поздней осенью. Когда ничто не предвещало рекордные московские снегопады этой зимы! В данном случае жизнь явно подражала искусству. А что может быть приятнее этого для творца!