Изумруд на спине жука

О себе

Сочинять стихи я начал лет в 14. До 12-летнего возраста ничем примечательным, наверное, не отличался, ходил в школу, посещал кружки, не горел в учении, больше нравилось играть. Ну разве что читал, как говорится, запоем приключенческую литературу. Лет с 12-ти, когда переехал в новый район города и почувствовал себя выдернутым из привычной обстановки, начал вдруг, так же запоем, сочинять прозу в разных жанрах – рассказы, повести, даже романы… В основном о приключениях или на исторические темы. Видимо, выплескивались накопившиеся впечатления. Через пару лет попробовался и в поэзии, но она, мягко говоря, оказалась не так проста в овладении… Точнее, сначала я видел, что не укладываюсь в ритм или неудачно подбираю рифмы, но даже потом, по полном овладении чисто техническими навыками, я вдруг понял, что поэзия для меня оказалась чем-то более глубоким, чем прежние жанры… Стихотворение у меня могло быть, чисто технически же, написанным совершенно верно, но не удовлетворять уровню мастерства и эстетики впоследствии, когда угасал жар первоначального вдохновения. Это казалось удивительным, я никак не мог постичь законов красоты, но это же меня стимулировало в стремлении к гармонии.Кроме того, над стихотворением, как над романом, не надо было корпеть полгода-год, оно более оперативно выражало внутренний мир… Может, это всё и послужило причиной, по которой стихи перевесили всё остальное, и я, так сказать, оставил прозу, чтобы постигать вечные законы поэзии.

Как известно, такой профессии, как «поэт» нет; поэтому впоследствии я просто отдавал стихам значительную или бо́льшую часть досуга – во время учёбы на филологическом факультете, в пору работы учителем русского/литературы, и вообще во всё остальное время, чем бы ни занимался… На протяжении лет десяти, когда интернет ещё прочно не вошёл в быт, я преимущественно варился в пределах собственного города, посещал ЛИТО, печатался в местных газетах, читал стихи в организациях и на мероприятиях. Периодически собирал стихи в сборники, но не выпускал официально…

Когда появился интернет и социальные сети, я увидел стихи современных поэтов, поэтов из столицы. Сначала они не понравились, поскольку я привык к классике, к Серебряному веку, и новое показалось странным и ненужно усложнённым. Но позднее потихоньку понял, что способы выражения поэтического в человеке трансформируются, что это процесс такой же естественный, как пополнение лексического запаса в языке… К тому времени я познакомился с поэтами из других городов, стал ездить на поэтические фестивали, участвовать в конкурсах, печататься в региональных и российских изданиях, периодически издавать поэтические книги.

До всего этого я долгое время не понимал, почему у меня по преимуществу получаются обычные трафаретные стихи, пока однажды мой друг, поэт и критик Борис Кутенков, не сказал мне «Вот хорошо, если бы ты свёл свою поэзию с ума…» Видимо, эта фраза оказалась наилучшей формулой для того, чтобы я изменил своё восприятие поэзии, я стал меньше понимать, больше чувствовать, доверять интуиции и языковому чутью, чутью корней слов, из которых, при добавлении различных флексий, словно растут разные смыслы… Вообще, из поэтов-классиков на меня сильно повлияли Александр Блок, Николай Гумилёв, нравился и Владимир Маяковский… Из зарубежных – Поль Бодлер и Артюр Рембо… Блок привлекал своим лиризмом, Гумилёв – романтикой, у французских поэтов мне нравились депрессивные мотивы и необычность в сюжетах… Но вот именно эта формула Бориса Кутенкова настроила меня лучше понимать более сложных поэтов – таких, как Осип Мандельштам, Николай Заболоцкий, Арсений Тарковский (до сих пор актуален)… Это всего лишь некоторые из имён, нравились многие поэты. Значительно повлияло и направление метареализма, мне нравилось то, как его представители через сочетание неожиданных по смыслу, но рядом поставленных слов, расширяли степень привычного понимания стихов, изобретали новые приёмы по выражению трудновыразимого… Но сейчас я бы не выделил кого-то одного, кто значительно влияет на творчество. Скорее, можно сказать, что я впитал всё прочитанное, и оно отражается и в моих стихах, перекликаясь с ранее перепетыми мотивами и темами. Подлинное стихотворение – это ведь как запертый сундук с сокровищем, а читатель – владелец связки ключей, которые могут и не подойти к сундуку… Пока читатель не столкнётся со схожим случаем, затронутым в стихотворении, на примере личной жизни, он может стихотворение и не понять, не проникнуться. Стихотворение может ждать годами своего читателя, пока читатель не обретёт нужного духовного опыта из собственных переживаний, пока они идеально не совпадут – настроением, стилем, интонацией...

Поэтому со временем моя поэтика, наверное, так же усложнилась. То есть я не отказался от классики, от неё можно взять само содержание, она хранит зёрна вечных тем, но форму, способ подачи и осмысление этого лучше брать у современных поэтов, чтобы чувствовать ритм нынешней эпохи, её дыхание и подтексты.

Если говорить о том, для чего же само творчество, зачем повторно писать о вечных темах, столько раз затронутых и другими поэтами… Мне кажется, что все наши слова, тем более стихи, даже вся наша деятельность, любое искусство – это попытка имени, попытка для обозначения невыразимого, живущего в нас. Невыразимость в том, что мы недостаточно понимаем себя, мало знаем или думаем, что знаем хорошо, когда это не так… В 14 лет ты думаешь, что достаточно всего-навсего овладеть техническими приёмами, чтобы написать хорошее стихотворение, лет через 20 понимаешь, что поэзия – это если не философия, то форма духовного служения для постижения собственной же природы, природы человека… Стихи – это лишь способ прикоснуться к прекрасному, теплящемуся внутри. Самое прекрасное в человеке, быть может, умение простить, быть добрым, быть искренним… От рождения человеку даны тело и энергия, которая со временем угасает, или постепенно переливается в мир совершенно иной, пока от живущего не останется совсем ничего… Вот об этом, как мне кажется, и хочет рассказать каждый, но по-своему, в разных видах своей деятельности. Он хочет сказать, что любит, умирает, желает продолжаться, боится, вдохновляется, верит во что-то… Но что бы он ни говорил, что бы ни делал, это всего ещё одна жизнь в ряду других таких же. И чувствовать он будет намного больше, чем сумеет об этом досконально объяснить. Поэтому людей нетворческих, наверное, нет. Творчество – это способ бескорыстного удивления по поводу того, как твой мир необратимо меняется, как при помощи мыслей ты пытаешься постигнуть его тонкие, но нерушимые законы… Я делаю это при помощи стихов. Потому что этот способ у меня получается наиболее честным и наилучшим образом. Он даёт больше спокойствия и чувства правильности, чем что-то другое.

Евгений МОРОЗОВ

***

Цветок, не цвети. Трава, не расти.

Тепло, не волнуйся в крови́.

Скажи поперёк, да поди запрети

невзгоде, природе, любви...

 

Давая, скрывая – намёк или знак,

про главное не говори,

чтоб было не больно, чтоб было не так,

что сильно и странно внутри...

 

Я знаю, что незачем – смысл придавать,

искать что-то кроме в глупце,

как только до света тебя целовать,

до счастья в красивом лице...

 

Что нежная дикость – природа сама,

где редко – такие пути,

чтоб не потеряться, не сбиться с ума,

чтоб мо́лча любить и идти…

 

Но если от слов удержаться не смог,

признался об этом едва –

расти как трава и гори как цветок

за лучшие в мире слова.

 

Подумают: «Глупый». Ответят: «Прости...»

Поймут, не поймут, как назло…

Но ты не прикажешь не жить, не цвести,

когда наступило тепло.

 

 ***

Хлопнув дверью, я вышел тихо –

было лето, ещё не зной,

воздух, пахнущий земляникой,

плыл зелёный, речной, лесной...

 

Плыл сквозь стены, висел над крышей,

прикасался тепло щекой,

стыл в деревьях, сползал неслышно,

трогал травы живой рукой...

 

После хо́лода, как прогрето,

после зим, где снегов легло,

очень странно – от жизни, света,

очень странно, что есть тепло...

 

В какофонии всех мелодий

всё стремится, тебя храня:

ничего ведь не происходит,

кроме солнца и кроме дня.

 

Ничего, что с небес прицелясь,

ждёт зима и молчит пока,

но сильнее – живучий шелест,

изумруд на спине жука...

 

 

***

Что я делал двадцать первого,

знал о чём, забыл – потом…

Ни дото́чно, ни примерно я –

двадцать пятого о том.

 

Как под память не заглядывай,

нет ни дна, когда давно:

двадцать первое и пятое –

жизнь одна, и всё одно.

 

В круговом однообразии –

пролистни, переначни́ –

страшно, аж до безобразия,

всё похожей дни на дни…

 

Словно спал ты или, пьяница,

вспоминал из-под стола –

про покойницу, про разницу,

двадцать пятого числа.

 

Двадцать первого, взволнованный

учащением в груди,

не сиди внутри – по-новому

наяву происходи,

 

чтоб трепал тебя, подхватывал

ветерок, и ты сполна

не припомнил двадцать пятого

двадцать долбанного сна…

 

Чтобы сердце вспоминателя

не жалело и не жгло:

лишь сегодня – обязательно,

а потом белым-бело.

 

 

Органный зал

Я вошёл сюда, половицей скрипнув, –

в зал органный с чуткою тишиной,

чтобы стать убитым вот этой скрипкой,

этим деревом, этой его струной.

 

Средь усилий гулких и тихих ритмов

не одна лишь скрипка скрепляла нас,

но она запомнилась, как молитва,

говоримая искренне в трудный час.

 

Средь других играющих инструментов

так она тянула свою струну...

Так про жизнь крутила, как киноленту,

затяжную, злую, мою, вину...

 

Что звезда из глаза скатилась скупо,

словно всё простилось, и понял я:

этот свет скрипичный, природа звука –

это есть твой голос, душа моя...

 

О, убийца словом и посторонний

обитатель улиц, жилец домов,

почему же хору таких гармоний

ты давно созвучен среди шумов...

 

Гордецу до смерти и жизнелюбу –

деревянный зал, тишину-погост,

где Господь скрывался в готичных трубах,

где заплакал я – оказался прост...

 

 

***

Я слышал, что римлян

сгубила уставшая власть;

устанешь и ты, блин,

чтоб Римом отрубленным пасть.

 

До света лучивший

всю ночь, как листок на суку,

торчавший, лечивший

четвёртую в тексте строку,

 

ни капли не спавший,

ловивший у неба совет,

про всё вспоминавший

о чём-то забывший поэт,

 

про власть над собою

не знавший, но, как на краю,

мольбой и ходьбою

империю длящий свою.

 

В кромешном чертоге

патриций одной простыни,

какие там тоги

носили в сенате они...

 

Какие-то óрды

напором сметал легион,

ты сон гонишь твёрдо,

и всё возвращается он.

 

Придёт и обманет,

усталостью ляжет верхом,

но текст перестанет

и станет обычным стихом.

 

И ты перестанешь

быть Римом и станешь рекой,

и, может быть, ранишь

однажды четвёртой строкой.

 

 

***

Долгой нитью, тёплой болью,

чуткой нежностью в крови,

связью крепкой – мы с тобою,

разорви-не разорви...

 

Так глядишь и видишь сразу,

как свободен и что цел

человек, но так привязан

к морю слов и разных дел…

 

К полусчастью и несчастью,

к дому, городу, стране

и глазам, какие часто

вспоминает, как во сне...

 

Он старается спокойно,

он куда сильней всего,

но спешащее, но больно,

но есть сердце у него...

 

У него покой порою

не заводится в груди,

у него внутри, не скрою,

так – что лучше уж гляди..

 

От темно́т досве́тов верхних

проживая чувства, будь –

у него (-неё), у всех них –

чувство нити, словно путь...

 

Словно зов во тьме пропащей,

где иные не важны,

кроме нити уводящей,

жизни, музыки, струны…

 

***

Люди, с которыми вольно-невольно

видишься или знаком...

Да, невдомёк им, как честно и больно

ранен ты детским цветком.

 

Не до тебя им, до всех твоих песен –

каждый в разладе таком...

Каждый один и расстроен, что весь он

раненный детским цветком.

 

Не удивляйся, испытывай жалость...

Все эти беды, пойми...

Вроде бы люди росли и старались,

только остались детьми...

 

В эти глаза, где года и заботы,

просто в глаза посмотри –

детское самое, хрупкое что-то

спрятано прямо внутри.

 

Скройся в груди, не показывай вида –

каждый, кто б это ни мог,

может взорваться от детской обиды,

то есть хранит свой цветок.

 

Самую нежность, какую не спишешь

в горе, в приливе тоски, –

просто ты любишь, просто ты дышишь,

просто его береги.

 

Чуткую боль в твоём собственном теле

всюду с собою возьми,

просто все дети, какие взрослели,

всё же остались людьми.

 

 

***

За твоё душевное человечье,

за о самом главном на просторечье,

за среди всей сложности остального,

за – такое дело – родное слово...

 

И уже размякнет, и дрогнет нежно,

и уже он сам человек, конечно,

и как будто не был – вернулся снова,

и в ответ посмотрит... И будет слово.

 

В этом слове он – твоя кровь и рóвня,

он тебя так понял, как будто обнял,

словно слышишь голос с последней клятвой,

видишь, как похож он, как будто брат твой...

 

В занесённом городе, в ясном поле

это слово мне говори ты, что ли,

говори не мне – говори кому-то,

но хотя бы раз, чтоб теплело будто...

 

Потому что, если оно согрело,

это слово самое – это дело,

потому что это равно спасенью,

потому что слух не уступит зренью.