Все новости
ПОЭЗИЯ
25 Февраля 2021, 18:48

Бумага терпит, но тихонечко скулит…

Писатели земли Вологодской Ната Сучкова родилась в Вологде в 1976 г. Училась в школе № 24, окончила вологодский филиал МГЮА. Работала юристом в различных фирмах, окончила Литературный институт им. А.М. Горького в Москве в 2006 году. Во время учебы в Вологде посещала литартель «Ступени».

Автор самиздатовских поэтических сборников «Ланолиновый блюз», «Нежнейшая пытка», редактор вологодского альманаха-индикатора «Стрекоза», выходившего в Вологде в 1998–2002 г.г. Публиковалась в сборниках «Вавилон», в альманахе «Илья» (как финалист конкурса «Илья-Премия»), в электронном журнале «RITZ», антологии «Нестоличная литература», в сборниках «Братская колыбель» (конкурс «Дебют»). Стипендиат фонда А. Тепфера и Пен-клуба 2000 года. Участник поэтического фестиваля «М8» в Вологде.
В 2010 году в московском издательстве «Воймега» вышла книга Н. Сучковой «Лирический герой». По итогам года сборник был удостоен Малой премии «Московский счёт» как лучшая дебютная книга. В 2011 году в московском издательстве «Воймега» вышла вторая книга стихов Н. Сучковой «Деревенская проза». Книга удостоена Специальной премии «Московский счет» 2011 года. На Международном симпозиуме «Волошинский сентябрь 2012» в номинации «Лучшая поэтическая книга 2011 года на русском языке» Союз российских писателей отметил книгу «Деревенская проза» Специальной премией за «поразительную искренность, сюжетную непредсказуемость и широкий диапазон поэтического инструментария».
В 2020 году в издательстве «Воймега» вышел сборник стихов Наты под названием «Страна». Известный литературный критик Сергей Фаустов прокомментировал гостям стихотворение Сучковой «На пыльном заборе вдоль пыльной дороги...» и добавил, что «она прошла путь от начинающей поэтессы до писателя одного уровня с Бродским и Рубцовым. Теперь на свою книжную полку рядом с ними я поставлю и эту книгу Наты».
Допустим, маленькая я, как ты, допустим,
мелькают спицы, крутятся педали,
и всё-таки – тебя нашли в капусте,
ну а меня в каком цветке сорвали?
Большого, непутёвого ребёнка,
вертящего огромной головой,
в каком, скажи, из сахарных и тонких,
из тех, что распускаются зимой
на мёрзлом огороде бабы Вали,
где неба лоскуток и тот поблёк?
Какие птицы мимо пролетали
и обломили тонкий стебелёк?
Кого из ваших, найденных в капусте,
не грызла поедом убийственная зависть
к тому, что – здесь немножечко пропустим,
и что меня принёс, конечно, аист.
К тому, что папка мой по снегу едет,
и след колёс так на снегу отчётлив,
на “Аисте” – складном велосипеде –
с победным воплем радостным “Девчонка!”
* * *
Хорошо да сладко спати, не бояся мертвых,
в старом бабкином халате на грудях протертом.
Никого не узнавати, точно знать, наверно,
в новом матушкином платье, что твоя царевна.
В одеяльце тонкой байки спать да спать укрывшись,
в тятькиной линялой майке с лопнувшей подмышкой.
Хорошо да сладко спати, знать, что смерти нету,
пусть толпятся у кровати, согревают светом.
Но они кровать качают, одеялку тянут,
свет рассветный излучают, ждут, когда я встану.
Встану-встану, дорогие, наведу порядок –
прополоть приду могилок сумрачные грядки.
Вы теперь опять далече, оттого тиха я,
улыбнусь лишь, как замечу, бабочку, жука ли.
* * *
Дремлет телёночек му-шоколадный, крыша сарая – под снегом.
Думает, ладно – ну надо так надо – это возьму с разбега.
Дремлют-слезятся солёные карие выпуклые, как брошки,
где там под яблоней косточки мамины, мамины рожки да ножки?
Где-то под яблоней – вот и не страшно, дремлет-вздыхает по-взрослому,
спят пёс цепной и котяра домашний, точно в стихах Заболоцкого,
спят невесомые реки и раки, думать невмоготу:
эта вот косточка будет собаке, эта вот плоть – коту.
Спит шоколадный телёночек маленький, как боровик в корзинке,
и вытирают нянюшки-маменьки мальчиковы слезинки.
Мальчику грустно, но мальчику верится – да, это дело решённое,
что из телёночка вырастут деревца – персиковое и вишнёвое.
Ходить по замёрзшей воде всё равно что ходить по дну,
Всё равно что смотреть в синеву из самого-самого дна,
И в каждой встреченной – видеть тебя одну,
И в каждом встреченном – подозревать удар.
Ходить по замёрзшей воде – забава окрестных мест,
Студентки педунивера, продрогшая пацанва,
Вот они катят с палками лыжными наперевес,
Выхватываемые из сумрака светом далёких фар.
Ходить по замёрзшей воде всё равно что кричать вдогонку,
Всё равно что с горла хватить с минутными (навек!) друзьями,
Встречая по восемь раз одну и ту же болонку,
С одною и тою же маленькою хозяйкой.
Ходить по замёрзшей воде всё равно что под гору мчаться,
Всё равно что мороз крепчает, а ты уже еле живой,
Ходить по замёрзшей воде всё равно что всегда возвращаться
Под песенку эту про элли с тотошкой домой домой.
* * *
Смотреть на оттаявшую рекy:
царапиной лыжной чёрной
прогулочный катер на том берегу,
как слово дурное, подчёркнут.
И сдут, отощали его бока,
лежащий у пирса бакен,
и дышит медленная река
вслед быстрой на ней собаке.
Собака не тает, как снег и дым,
и, кажется, нет важнее,
чем зрением видеть её боковым,
летящую по лыжне, и
вот облаком светлым над ней дрожит
её голубая попона,
собака, бегущая по лыжне,
похожая на дракона.
Бежит, спотыкаясь, лыжню строчит,
со всех голубых прорех,
и рыженький куцый её торчит
перстом, указующим вверх.
Где мрачный хозяин один стоит
и смотрит, как под дождём
реки разматывается бинт
с прилипшей к нему лыжнёй.
* * *
я, говорит, в этом небесном баре
пью только самые крепкие и дорогие напитки,
я здесь единственный рассчитываюсь деньгами,
розовые браслетики, тоненькие кредитки,
весь этот ваш дешёвый олинклюзив небесный
не для меня, знающего о расплате.
я угощаю всех девушек в ситцевых платьях!
я, говорит, в этом небесном баре
надираюсь так, что небо мне по колено,
и угощаю всех женщин, которые мне не дали:
уберегла, сохранила, не захотела.
я здесь последний, кто ещё помнит земную
по дону гуляет жалобную алиллуйю.
у меня, говорит, блат в этом небесном баре,
и обеспеченный золотом всего мира
у меня советский мятый червонец в кармане –
я его сохранил на последнюю эту текилу.
золотую текилу с небесной слезой бармена,
такою же пьяной, как и моя, наверно.
Бумага стерпит, но не терпит рука, которой я пишу.
Я и подую, и потру, и вытру о траву.
О мокрую траву и о газету.
И оттираю скомканные буквы,
и Люсин умывальник дребезжит.
И мальчик к маме маленький бежит,
но не оглянется она и не замедлит,
поэт споткнется, а прозаик не заметит,
поэт качнется, а прозаик устоит.
Прости за то, что думаю о смерти,
прости за этот жалкий, бледный вид,
гром громыхнет, потом завоет ветер,
бумага терпит, но тихонечко скулит.
* * *
Вот облако сорвАлось высоко –
в кипящем мареве, в бурлящей синеве –
с бумажною табличкой «молоко»,
приклеенной на лобовом стекле.
И все светлей, все чище неба свод,
и белое по воздуху разлито.
Кто облако так бешено ведет?
Кто грузового облака водитель?
И от земли идут на перехват,
толкаются – им неба не хватает! –
две стаи необстрелянных телят
с поджатыми от ужаса хвостами.
* * *
Пока мы с тобой о любви говорим
Под стрекот ночных мотыльков,
Выходит из леса сестра братьев Гримм,
Выносит двухтомник стихов.
Из леса, куда не ступала нога,
На финской блестящей бумаге,
На титуле: «Вульфу на добрую па...»
И крестик в овраге во мраке.
Пока мы с тобой о любви говорим,
Щекочем, кусаем, целуем,
Сестра братьев Гримм набирает логин
На qwerty-клавиатуре.
И слышен далекий и жалобный вой
Сквозь стрекот ночных мотыльков,
Сестра братьев Гримм набирает пароль
И прячет мобильник в альков.
Чу! Ветер поднялся – качнулся альков,
собачий послышался лай,
в лесу одиноким горит светляком
ее голубое «online».
* * *
Здесь все проходит, как идет, от года – к веку,
Бредет Володя – костыли скрипят по снегу.
На мягких лапах в новый год не без усилий
Ступает в след Володе кот – хромой Василий.
На шапке снег, и всё в снегу, плывет безглавый
Андрея храм: се человек мой первозванный!
Вдали ворочая едва язык пудовый,
Звонит во все колокола седой Никола.
И все сверкает и парит – стоит дорога.
– Что, с Новым годом, рыбари? – Да, есть немного.
Тьмутаракань и тьма, мир ватою облеплен,
Ворона прокричит – поставишь на рингтон.
Ну, где же ты, зима? Пришли хотя бы селфи!
Возьми мои слова, согрей их под пальто.
Кто – в лес, кто – по дрова, упрямо гнутся ветви.
Бери айфон, пошли домой – тут тучи над рекой!
Ну, где же ты, зима? Никто нам не ответил,
Возьми мои слова – поставь их на повтор.
Пуста волшебная страна, голодный воет ветер,
Идём домой, идём домой, скорей-скорей идём!
Ну, здравствуй, зимушка-зима! Тут никого на свете –
Сфотографируйся со мной под этим фонарём.
* * *
«Русь» стоит, вокруг – забор,
у ворот – корыто.
А у Пушкина айфон –
новенький, да битый.
Где забор сошёл на ноль,
всё равно – крапива.
А у Пушкина пароль
на джимейл – arina.
За крапивою – вокзал,
тройки с бубенцами,
проезжал когда-то царь
мимо на сапсане.
А теперь закрыт вокзал,
лужи – по колено,
но у Пушкина нисан –
старенький, да целый.
– Пушкин-Пушкин, как ваш Питер?
– В пистолет заряжен!
– Лучше и не говорите!
– Лучше и не скажешь.
* * *
Над покровом колыбельным ночь воркует: ко-ко-ко.
Снится: бабушка Жизели разливает молоко.
Снится: дядька – тоже драма, говорит: «едреный кот!»,
подставляя Мандельштама под скосившийся комод.
Снится розовое блюдце, с молоком, – броди потише! –
два прозаика дерутся, а поэт, зараза, пишет!
Снится: в гору – еле-еле, а потом – легко-легко,
вот у бабушки Жизели убежало молоко.
Молоко нельзя балетным. Ничего нельзя балетным.
– Ты, наверно, не приедешь? – Я, наверно, не приеду.
Дядька чиркнул в небо спичкой, пахнет молоком над домом,
молоком чернильным, птичьим. Молоком из облакова.
– Чем кончается параграф, я, наверное... – Да спи же!
Посчитай еще баранов, вон поэт, он все допише...
Ната СУЧКОВА
Подготовил Василий Артемьев
Читайте нас в