Все новости
ЛИТЕРАТУРНИК
28 Октября 2020, 18:06

Размышления о жизни и творчестве Ивана Бунина. Часть пятая

К 150-летию со дня рождения А.И. Эртель и А.Н. Толстой Современник Гаршина, Успенского и Короленко, Александр Иванович Эртель, писатель, который пользовался большим уважением у Бунина.

Родился А.И. Эртель 7 июля 1855 года в селе Ксизово Задонского уезда, Воронежской губернии. Дед Александра Ивановича, Людвиг был родом из берлинской бюргерской семьи, юношей оказался в Наполеоновской армии и под Смоленском был взят в плен. Один русский офицер увез его в Воронежскую деревню. Людвиг принял православие, женился на крепостной, прописался в воронежские мещане и всю жизнь проработал управляющим в господских имениях. Его сын Иван Людвигович тоже женился на крепостной и работал управляющим.
С очерка «Два помещика» в 1878 году началось литературное творчество А.И. Эртеля. В Москве. Бунин пишет про него: «В чудесный морозный день, я сидел в его кабинете, в залитой солнцем квартире на Воздвиженке, и, как всегда при встречах с ним, думал:
“Какая умница, какой талант в каждом слове, в каждой усмешке! Какая смесь мужественности и мягкости, твердости и деликатности, породистого англичанина и воронежского прасола! Как все мило в нем и вокруг него: и его сухощавая, высокая фигура в прекрасном английском костюме… Как поверить, что этот самый человек в юности двух слов не умел связать в самом невзыскательном уездном обществе, плохо знал, как обращаться с салфетками, писал с нелепейшими орфографическими ошибками?”»
В этой же самой квартире он вскоре и умер – от разрыва сердца.
Через год после того вышли в свет семь томов собрания его сочинений (рассказов, повестей и романов) и один том писем. К роману «Гарденины» было приложено предисловие Толстого…
Толстой писал о «Гардениных», что, «начав читать эту книгу, не мог оторваться, пока не прочел ее всю и не перечел некоторых мест по несколько раз».
Он писал: «Главное достоинство, кроме серьезного отношения к делу, кроме такого знания народного быта, какого я не знаю ни у одного писателя, – неподражаемое, не встречаемое нигде достоинство этого романа есть удивительный по верности, красоте, разнообразию и силе народный язык. Такого языка не найдешь ни у старых, ни у новых писателей. Мало того, что народный язык его верен, силен, красив, он бесконечно разнообразен. Старик-дворовый говорит одним языком, мастеровой другим, молодой парень третьим, бабы четвертым, девки опять иным. У какого-то писателя высчитали количество употребляемых им слов. Я думаю, что у Эртеля количество это, особенно народных слов, было бы самое большое из всех русских писателей, да еще каких верных, хороших, сильных, нигде, кроме как в народе, не употребляемых слов. И нигде эти слова не подчеркнуты, не преувеличена их исключительность, не чувствуется того, что так часто бывает, что автор хочет щегольнуть, удивить подслушанным им словечком…»
Это его знание народа станет вполне понятно, когда просмотришь автобиографию Эртеля – пишет Бунин.
А сам Эртель говорит – меня не покидала отцовская струйка: здравый смысл. Я, например, чувствовал, что знаю жизнь. Особенно жизнь народную, бытописателем стал. Умел я и людей узнавать – этому помогали мои занятия хозяйством, деловые отношения с купцами, крестьянами, кулаками, кабатчиками, барышниками, словом, все то, что шло у меня рядом с любовью к народу, с сетованьями о его нужде, печалях, с увлечением туманными идеалами образованности, прогресса, свободы, равенства и братства...» Далее Бунин указывает: «Этот-то «здравый смысл» (если уж употреблять столь чрезмерно скромное выражение) и сделал Эртеля такой крупной и своеобразной фигурой, как в жизни, так и в литературе.»
«Третий Толстой» – так нередко называют автора романов «Петр Первый», «Хождение по мукам», многих комедий, повестей и рассказов, известного под именем графа Алексея Николаевича Толстого: называют так потому, что были в русской литературе еще два Толстых – граф Алексей Константинович Толстой, поэт и автор романа из времен царя Ивана Грозного «Князь Серебряный», и граф Лев Николаевич Толстой, – так начинает свои воспоминания И.А. Бунин, в своей статье «Третий Толстой», – и продолжает – «Я довольно близко знал этого Третьего Толстого в России и в эмиграции. Это был человек во многих отношениях замечательный. Он был даже удивителен сочетанием в нем редкой личной безнравственности…», «с редкой талантливостью всей его натуры, наделенной к тому же большим художественным даром…»… «…..написал вообще не мало такого, что просто ужасно по низости, пошлости, но даже и в ужасном оставаясь талантливым» (Здесь не вошли строчки Бунина, где он с полным чувства гневом ругает большевиков и чикистов… – авт.)
Есть строки, где Бунин с не меньшей горечью и желчью отзывается о А.Н. Толстом в эмиграции: «… Вел он себя в эмиграции нередко и впрямь «Алешкой», хулиганом, был частым гостем у богатых людей, которых за глаза называл сволочью, и все знали это и все-таки прощали ему: что ж, мол, взять с Алешки! По наружности он был породист, рослый, плотный, бритое полное лицо его было женственно, пенсне при слегка откинутой голове весьма помогало ему иметь в случаях надобности высокомерное выражение; одет и обут он был всегда дорого и добротно, ходил носками внутрь, – признак натуры упорной, настойчивой, – постоянно играл какую-нибудь роль, говорил на множество ладов, все меняя выражение лица, то бормотал, то кричал тонким бабьим голосом, иногда, в каком-нибудь «салоне», сюсюкал, как великосветский фат, хохотал чаще всего как-то неожиданно, удивленно, выпучивая глаза и давясь, крякал, ел и пил много и жадно, в гостях напивался и объедался, по его собственному выражению, до безобразия». При этом Бунин, тут же, старается подчеркнуть и другое; колоссальную работоспособность Алексея Толстого: «… Но проснувшись, на другой день, тотчас обматывал голову мокрым полотенцем и садился за работу: работник был он первоклассный.».

Познакомился с Алексеем Толстым Бунин в 1907 году, о чем он пишет в воспоминаниях, «Третий Толстой»: «... Я познакомился с Толстым как раз в те годы, о которых (скорбя по случаю провала «первой революции») так трагически декламировал Блок: “Мы – дети страшных лет России – забыть не можем ничего!” – в годы между этой первой революцией и первой мировой войной. Я редактировал тогда беллетристику в журнале «Северное сияние», который затеяла некая общественная деятельница, графиня Варвара Бобринская. И вот в редакцию этого журнала явился однажды рослый и довольно красивый молодой человек, церемонно представился мне («граф Алексей Толстой») и предложил для напечатания свою рукопись под заглавием «Сорочьи сказки», ряд коротеньких и очень ловко сделанных «в русском стиле», бывшем тогда в моде, пустяков… Я, конечно, их принял, они были написаны не только ловко, но и с какой-то особой свободой, непринужденностью (которой всегда отличались все писания Толстого). Я с тех пор заинтересовался им, прочел его «декадентскую книжку стихов», будто бы уже давно сожженную, потом стал читать все прочие его писания. Тут-то мне и открылось впервые, как разнообразны были они, – как с самого начала своего писательства проявил он великое умение поставлять на литературный рынок только то, что шло на нем ходко, в зависимости от тех или иных меняющихся вкусов и обстоятельств...» «О первой революции – продолжает Бунин, – он писать не стал, а может, писал и скоро бросил, потому, что интерес к той революции, у всех, быстро прошел…» «Декадентскую» книгу А. Толстого Бунин прочел, и о ней он пишет так: «…ничего декадентского в ней не нашел; сочиняя ее, он тоже следовал тому, чем тоже увлекались тогда: стилизацией всего старинного и сказочного русского…»
«Дальше, – продолжает Бунин, – последовали его рассказы из дворянского быта, тоже написанные во вкусе тех дней: шарж, нарочитая карикатурность, нарочитые (да и не нарочитые) нелепости. Кажется, в те годы написал он и несколько комедий, приспособленных к провинциальным вкусам и потому очень выигрышных.»
После знакомства с А. Толстым, Бунин несколько лет с ним не встречался. И вот, Алексей Николаевич нанес визит Бунину и его жене Вере Николаевне в московской гостинице. Толстой был с молодой черноглазой восточной красавицей Соней Дымшиц, далее Бунин указывает: «…сам Толстой неизменно представил так: “Моя жена, графиня Толстая”. Дымшиц была одета изящно и просто, а Толстой каким-то странным важным барином из провинции: в цилиндре и в огромной медвежьей шубе. Я встретил их с любезностью, подобающей случаю, раскланялся с графиней и, не удержавшись от улыбки, обратился к графу.
– Очень рад возобновлению нашего знакомства, входите, пожалуйста, снимайте свою великолепную шубу...
И он небрежно пробормотал в ответ:
– Да, наследственная, остатки прежней роскоши, как говорится...
И вот эта-то шуба, может быть, и была причиной довольно скорого нашего приятельства; граф был человек ума насмешливого, юмористического, наделенный чрезвычайно живой наблюдательностью, поймал, вероятно, мою невольную улыбку и сразу сообразил, что я не из тех, кого можно дурачить. К тому же он быстро дружился с подходящими ему людьми и потому после двух, трех следующих встреч со мной уже смеялся, крякал над своей шубой, признавался мне:
– Я эту наследственность за грош купил по случаю, ее мех весь в гнусных лысинах от моли. А ведь какое барское впечатление производит на всех!»
И глядя на Ивана Алексеевича, Толстой заключил, что из него ничего путного не выйдет, не умеет Бунин себя подать людям. Бунин же продолжает «клеймить» Толстого: «Переселившись в Москву и снявши квартиру на Новинском бульваре, в доме князя Щербатова, он в этой квартире повесил несколько старых, черных портретов каких-то важных стариков и с притворной небрежностью бормотал гостям: «Да, все фамильный хлам», – а мне опять со смехом: “Купил на толкучке у Сухаревой башни!”»
Данил ГАЛИМУЛЛИН
Продолжение следует…