Такое далёкое и такое близкое путешествие в Переделкино. Часть десятая

***

…Вот первая комната (два снимка ниже), в которую мы нашей гурьбой/группой вошли, едва оказавшись в доме-музее. Гостиная. Или столовая. Синий цвет стен. Бронзовая люстра. Оформлена комната была по вкусу жены Чуковского. Сразу становится ясным, кто в доме был хозяин, вернее, хозяйка… ещё вернее, хозяйка и хозяин в одном лице (тут все вместе улыбнёмся).

На столе стоят хрустальный кувшин и таз для умывания – это подарки Сергея Михалкова (известный советский поэт, автор гимна СССР плюс папа Никиты-Бесогона) и знаменитой поэтессы Агнии Барто. Кувшин, как опять же пишут в источниках, «стал моделью для художника, оформлявшего первое издание "Мойдодыра"…»

На стенах – картины Ильи Репина и Константина Коровина.

Гостиную поначалу мы проскочили быстро, но я успел пару раз поорудовать/покрутить камерой мобильника…

Слева от окна видна угловая комната. Кажется, там жила дочь Чуковского Лидия Корнеевна (хотя насчёт именно этой комнаты я не уверен – гипотеза). В любом случае туда нас не пустили. Вернее, не заводили/не приглашали: насильно мил не будешь, а незваный гость в комнате Чуковской – хуже… супостата.

***

…Итак, мы проскочили через гостиную, чтобы зайти и рассесться по лавкам в этой комнате с эркером. Здесь в разное время жили сын Корнея Чуковского Николай, а затем его внук Дмитрий с молодой женой (не со старой же!). Тут же в последнюю зиму перед высылкой в эмиграцию обитал автор «Архипелага ГУЛАГа» Александр Солженицын (иногда, как я понял, он жил и в гостиной), впоследствии вспоминавший: «Именно здесь я получил, по меньшей мере четырежды, щедрый и надёжный приют и защиту. Корней Иванович открыл мне свой дом в самые тяжёлые дни, когда мой криминальный архив был захвачен КГБ и очень реальна была возможность ареста. Вне его дома меня можно было смахнуть как муху. А вот здесь – не возьмёшь».

Сам Чуковский был человеком системным (в том смысле, что встроенным в советскую систему, точно не оппозиционер и не диссидент), но имел гражданское мужество приютить у себя гонимого. Впрочем, у Чуковского дочь была диссиденткой – тут явно не обошлось без её благотворного влияния…

…Гляньте-ка на моих дам! Все равны, как на подбор с ними дядька – это я (хоть Черномором назови, только в печь не сажай). Рядом с дамами есть и ещё один пацан... но ему до дядьки ещё расти и расти. Лет до ста расти ВСЕМ без старости (мальчику Мише – тем более)!

Своей лучезарной улыбкой озаряет всё вокруг только Шафали, но ей творить это чудо не впервой. Остальные дамы серьёзничают.

Вот уже спинами к окну уселись/угнездились посторонние девушки. Не из моей группы единомышленниц. Они после нас сюда вошли, к нашей экскурсионной группе присоединившись.

Но они тоже ох как они прекрасны! Слов нет! Причмокнуть хочется.

Одна волосы поправляет, прихорашивается – видимо, специально для меня. Хочет, чтобы я внимание на неё обратил. Но я и так бы обратил без её прихорашивания.

И таки обратил (без «бы»)! Так сказать, здоровый интерес…

…Подтянулись и другие не наши…

Можно теперь сказать, что и с другими («не нашими») тоже свой дядька Черномор.

Теперь всё, как и с нашими.

***

Стоит взглянуть на пол, как в голову лезет… «По улицам ходила большая крокодила. Она, она зелёная была»… Но это, кажись, не Чуковский… Не просто «кажись», а точно не он. Такой муры Чуковский однозначно не мог написать… таланта бы не хватило… Кто же? Сейчас пороюсь во Всемирной паутинке, я ж не муха, авось, там не запутаюсь… Поначалу выдало: «На улице моей который год звучат шаги…». Не то!

Ура! Нашёл!

«Крокодила» – городская фольклорная песня, популярная в России в начале XX века. Некий К. В. Душенко датирует песню 1915 годом.

Кстати, хотите узнать, что по сюжету было в песне дальше? А вот! Закончилось всё трагично... для одного француза. Так-то! Будет знать супостат этакий, как «большой крокодиле» на глаза показываться!

Во рту (вар.: в зубах) она держала

Кусочек одеяла,

И думала она,

Что это ветчина.

Увидела француза

И – хвать его за пузо!

Она, она

Голодная была.

У Чуковского – …это, как модно сейчас говорить, другое.

«Крокодил» Чуковского – его первая детская сказка в стихах (и даже поэма).

1

Жил да был

Крокодил.

Он по улицам ходил,

Папиросы курил.

По-турецки говорил, –

Крокодил, Крокодил Крокодилович!

2

А за ним-то народ

И поёт, и орёт:

– Вот урод так урод!

Что за нос, что за рот!

И откуда такое чудовище?

…

8

И вскричал Ванюша:

– Радуйтеся, звери!

Вашему народу

Я даю свободу.

Свободу я даю!

…

9

И наступила тогда благодать:

Некого больше лягать и бодать…

В общем, этот стишок за семь-восемь лет, например, до «Мухи-Цокотухи» принёс Чуковскому первую славу.

Сам писатель то ли констатировал, то ли жаловался публике (и на публику), то ли осуждал её: «Я написал двенадцать книг, и никто не обратил на них никакого внимания. Но стоило мне однажды написать шутя “Крокодила”, и я сделался знаменитым писателем. Боюсь, что “Крокодила” знает наизусть вся Россия. Боюсь, что на моём памятнике, когда я умру, будет начертано «Автор „Крокодила“». А как старательно, с каким трудом писал я другие свои книги, например, “Некрасов как художник”, “Жена поэта”, “Уолт Уитмен”, “Футуристы” и проч. Сколько забот о стиле, композиции и о многом другом, о чём обычно не заботятся критики!… Но кто помнит и знает такие статьи! Другое дело – “Крокодил”...»

…Однако пусть не за эту, но за все подобные «сказки в стихах» Чуковского громила/гнобила… «гигант мысли» Надежда Константиновна Крупская (жена «вождя мирового пролетариата»), работавшая после революции/октябрьского переворота ответственным начальником в комитете/наркомате просвещения. Но, слава Богу и Компартии, всё обошлось… благодаря (как пишут) чувству юмора Сталина, который, к примеру, «любил цитировать “Тараканище”…»

Что называется, удивительное рядом. Парадоксы истории.

Мы всё ещё в комнате, в которой гостевал Солженицын.

Сейчас в ней проходят выставки и лекции.

Вот и у нас… Нет, как сказал наш гид, волшебник и спаситель Спектор, у нас будет не лекция, а тезисы.

Хотя для нас это, безусловно, была самая настоящая лекция. Удивительно интересная. Дядька… пардон, добрый волшебник оказался с юмором. Тонким. Искромётным. Пересказывать то, что он говорил, бессмысленно. Не сумею. Получится кондово.

Какую-то часть того, что он наговаривал, стала записывать на видео Лена Кулыгина, но гид её тонко подначил/подколол… типа пятое подразделение и так всё знает, незачем записывать… Я попытался неудачно пошутить про то, что шестое ещё не в курсе, но… да, неудачно. Лена видеосъёмку сразу прекратила, а я и не начинал (кто не успел, тот опоздал).

…Вот на стеллажах стоит 15-томное собрание сочинений Чуковского (год издания – 2008). Наш добрый волшебник, спаситель и по совместительству экскурсовод отмечает, что детские произведения занимают… не помню какой точно объем, но вроде как не очень большой, а всё остальное – его литературоведческие тексты, литературная критика и мемуары.

Чехов, Брюсов, Мандельштам, Блок, Ахматова, Пастернак и не только – вот литературоведческие и литературные интересы Чуковского. Книга о Чехове, например, писалась больше полувека. Наиболее подробно Чуковский исследовал творчество поэта XIX века Николая Некрасова (помните «Кому на Руси жить хорошо…»? или на худой конец «Железную дорогу»? или «Размышления у парадного подъезда»?)…

Как исследователь и переводчик английской художественной словесности Чуковский стал почётным доктором литературы Оксфордского университета («из россиян раньше эту награду получали только Жуковский и Тургенев, а позднее – Анна Ахматова»). Да, Чуковский ведь ещё прорву книг с английского на русский перевёл. Английская литература была его страстью с того времени, как он однажды побывал там в качестве журналиста. Язык самостоятельно выучил, после чего перевёл Робинзона Крузо, стишки про Робина-Бобина и – внимание! – с немецкого барона Мюнхгаузена. «Исследовал философскую притчу о Дориане Грее и трагическую балладу Редингской тюрьмы Оскара Уайльда. И это только начало длинного списка».

Вот в качестве напоминалки виршики про Робин Бобина Барабека (английская песенка):

Робин Бобин Барабек

Скушал сорок человек,

И корову, и быка,

И кривого мясника.

И телегу, и дугу;

И метлу, и кочергу.

Скушал церковь, скушал дом,

И кузницу с кузнецом,

А потом и говорит:

«У меня живот болит».

…Тут же на стеллаже стоит книга «От двух до пяти» (последняя её глава называется: «Заповеди детским поэтам»). Книгу, как говорят живые гиды и пишут неодушевлённые источники, особо почитают японские учёные и преподаватели детской психологии. Вообще (как нас уверили в музее) японцы считают себя лучшими знатоками детской психологии. Себя и Чуковского. Такое признание дорогого стоит!

***

Из приоткрытой двери я могу сделать ещё один снимок соседней комнаты (гостиной или столовой), которую мы только что миновали и в которую ещё вернёмся (иного выхода нет, разве что через окно).

Вот мы в неё и вернулись.

Смешанная гурьба (и наши, и не наши)…

Добрый волшебник и спаситель много и интересно рассказывает. Иногда он даже позирует мне, картинно направляя руку к картине…

О, гляньте-ка! Чёрный дисковый телефон с буквами, по которому Чуковскому, видимо, звонил слон. Помните? Я вот именно это помню…

У меня зазвонил телефон.

– Кто говорит?

– Слон.

– Откуда?

– От верблюда.

– Что вам надо?

– Шоколада.

– Для кого?

– Для сына моего.

– А много ли прислать?

– Да пудов этак пять

Или шесть:

Больше ему не съесть,

Он у меня ещё маленький!

Шафали (напомню, что это девушка из Бангладеш, учившаяся в МГУ и оставшаяся жить в России) продолжает озарять улыбкой дом-музей Чуковского. К ней и дама с собачкой (здесь и сейчас опять без собачки) своим счастьем присоединилась.

Продолжение следует…