Семейные истории Иришки Кожевниковой. Часть третья.

Лукины

КАРТИНКА ИЗ ДЕТСТВА.  Бабуся считает, что мой папа всегда со мной заодно. Вместе по телевизору мультики смотрим, книжки читаем, с моими игрушками возимся, на прогулку ходим. Иногда даже спорим! Мы для бабуси как будто иностранцы какие-то: говорим очень быстро — так, что она ничего не понимает. «Кожевниковы», одним словом.

Вот бабусин папа, мой прадедушка то есть, Лукин «Демитрий Лексеич», которого она тятенькой называет, был очень строгим. Никаких споров! И порядок был: что можно детям делать, а что — нельзя. Если что не так — разговор короткий. Во время обеда надо дождаться, когда придёт твоя очередь взять еду из общего блюда. Иначе тому, кто правил не соблюдает, достанется деревянной ложкой по лбу. Не суйся, мол, вперёд старших, знай своё место! Или, например, стояло в сенях деревенского дома прадедушки ведро с питьевой водой. Рядом с ним жестяной ковшик висел, чтобы воду зачерпнуть. Не дай бог ковшик на пол поставить: сразу им же по лбу «прилетало». Почему, спрашиваете? То, что на полу постояло, «поганым» стало, грязным то есть. И нельзя такой ковшик в питьевую воду опускать!

Вообще-то мой папа тоже чистоту и порядок любит. По субботам квартиру пылесосит. Зимой ковры и дорожки на снежок выносит, хлопушкой по ним стучит, чтобы всю пыль вытряхнуть. Но для каждого его папа (или там тятенька) самый лучший!

Отец нашей бабуси, мой прадед Дмитрий Алексеевич Лукин (сам он подписывался фамилией «Лукиных»), был небогатым, но образованным крестьянином, уважаемым среди старообрядцев. Легенды и подлинные истории о прадедушке я слышала не только от бабуси, но и от своих тётушек, старших кузенов и кузин, которым довелось застать его живым.

Родился прадед в деревне Слудка* Сердежской волости Уржумского уезда Вятской губернии около 1870–1875-го года. Семья была очень религиозной, ревностно соблюдались посты и особые ограничения, принятые среди староверов. У Лукиных было много старообрядческих религиозных книг, часть которых до сих пор сохранилась в нашем семейном архиве. Например, подписанный красивым и твёрдым почерком прадеда экземпляр «Скитского покаяния». Покаяние — это молитва, предназначенная для домашнего употребления и рекомендованная тем, кто живёт в уединении и без духовника. Текст покаяния Дмитрий Алексеевич читал каждый день. Инструментом для молитвы у староверов являлась лестовка (от древнерусского слова «лествица», то есть «лестница»), своеобразная разновидность чёток из ткани и кожи. Лестовка, сшитая в виде кольца, состояла из плотно затянутых и переплетённых между собою твёрдых петелек, которые шли друг за другом в строго установленном порядке. С помощью лестовки молящийся как бы перебирал символические «ступени» и поднимался духом к небу.

*Историческая справка. «Книга Вятских родов» В. А. Старостина»

Слудка: Вятская губерния, Уржумский уезд, Сердежская волость, Мысовский район; приход — с. Мелянда, Казанская церковь; реки — Байса → Вятка; промыслы: бурлак; плотник. Рода, число семей: Белоглазов –2, Ветошкин –1, Горохов –1, Кожевников –3, Лапшин –1, Лукин –1, Лукиных –9, Новиков –1, Попов –1, Сахарных –1, Сорокин –1, Сухих –1, Чупраков –4.

Подробнее на сайте «Родная Вятка»: Режим доступа: https://rodnaya-vyatka.ru/places/94546. Дата обращения: 24.03. 2025.

Лукин, родовое имя — Лука (церк) — Лукас — свет (лат). Новгородский род с 1495 г. Лукиных, родовое имя — из семьи Лукина. Род известен на Вятке с XVII века.

Подробнее на сайте «Родная Вятка»: Режим доступа: https://rodnaya-vyatka.ru/kvr/families/7171. Дата обращения: 24.03. 2025. 

В деревне Слудка жили не только старообрядцы, но и семьи традиционной православной веры, которых называли «мирские». Старообрядцы держались особняком, что проявлялось даже в повседневных коммуникациях с мирянами. Особенностью их бытовой культуры являлось разделение посуды для своих и чужих, поскольку было принято выделять «чистую» и «мирскую» посуду. Таким же образом старообрядцы отделялись и от атеистов — тоже чужих с точки зрения веры, точнее, неверия. Воспитанные в советской атеистической системе и жившие в одной квартире с бабусей, мы наблюдали это в ежедневных практиках. В старинном буфете, стоявшем на кухне в квартире моих родителей, чашка, ложка и тарелка бабуси всегда хранились отдельно — сказывались традиции воспитания.

Помимо «чистой» и «мирской» посуды, у старообрядцев существовала также посуда «поганая», которая использовалась сугубо в хозяйственных нуждах (для стирки белья, мытья полов, для помывки в бане) или для кормления скота и домашних животных. Такая тара никогда не должна была применяться в качестве посуды для людей. Помню, что даже в 1970–1980-е годы, когда собранные моим папой грибы, требующие чистки, замачивали в тазиках для стирки, бабуся начинала ругаться, возмущаться и причитать, что грибы «опоганили». Также неукоснительно следовали старообрядцы правилу закрывать сверху посуду с водой или едой, иначе, по словам бабуси, «в ней бес купается». Причём достаточно было осуществить символическое действие — например, положить сверху ложку.

Самая ранняя из сохранившихся фотографий Дмитрия Алексеевича Лукина сделана далеко от родных мест, в период службы в Российской армии. После реформы 1874 года в России была введена всеобщая воинская повинность. Служили от шести до семи лет, и только в 1906 году, после Первой русской революции, срок обязательной службы сократился.

Прадед сфотографирован в городе Бобруйске Минской губернии. Есть основания предполагать, что гарнизон, в котором служил Дмитрий Алексеевич, был расквартирован в Бобруйской крепости, являвшейся в XIX веке одним из форпостов на западных рубежах России. На рубеже XIX–ХХ веков она утратила военное значение, но продолжала сохраняться как место прохождения службы в Российской императорской армии. В частности, там располагалась 40-я пехотная дивизия 4-го армейского корпуса. Не исключено, что именно в ней проходил службу мой прадед.

На фотографии мы видим молодого мужчину в военном мундире, чисто выбритого и коротко остриженного. На обратной стороне снимка есть надпись — «1900 года апреля 11 дня».

Отслужив в армии, Дмитрий Алексеевич вернулся домой, женился. В первом браке с Федорой Матвеевной у Дмитрия Алексеевича было три дочери, среди которых — моя бабушка Агафья, её сёстры Анна и Фёкла. Не все дети выжили, да и сама Федора Матвеевна умерла по современным меркам ещё совсем молодой женщиной. В 1914-м году пришлось снова вспомнить армейские навыки — прадед был призван на фронт Первой мировой войны. По всей России стали формироваться дружины государственного ополчения — воинские части из отслуживших и не состоящих в запасе граждан, а также новобранцев, не служивших в армии в мирное время. В Вятской губернии в 1914–1917-е годы было сформировано 18 ополченских дружин. К сожалению, мы не знаем о том, где именно проходил боевой путь Дмитрия Алексеевича, но он дошёл до Австро-Венгрии. В результате не всегда эффективных действий российского военного командования прадед вместе со своими товарищами попал в плен, оказавшись в чешском городе Пршибрам (Чехия тогда входила в состав Австро-Венгрии).

Кстати, Пршибрам был связан с именем знаменитого чешского композитора Антонина Дворжака, который часто бывал там в своём летнем доме. Едва ли об этом подозревал мой прадед.

Как отмечают исследователи, в эпоху Первой мировой условия содержания в неволе нижних чинов и особенно офицеров противника носили по отношению к ним черты рыцарства и характеризовались проявлением гуманизма. Это касалось отношения к пленным на территории Австро-Венгрии, поскольку в лагерях Германии условия были более тяжёлыми, а обращение с пленными — более жестоким. Если на сельскохозяйственных работах практиковалось мягкое, нередко даже отеческое отношение к пленным, то на промышленных предприятиях — жёсткое и даже жестокое.

Дмитрий Алексеевич, по его рассказам, наряду с другими военнопленными привлекался к сельскохозяйственным работам. Удивительно, но факт — пленных фотографировали и отправляли фотоснимки на родину, в Россию. Не менее удивительно, что в условиях военного времени письма доходили до адресатов. Это стало возможным благодаря тому, что военнопленные являлись второй после раненых по значимости категорией, которой оказывалась огромная поддержка со стороны Красного Креста. Тысячи частных и местных организаций отправляли продовольствие, одежду, предметы гигиены и книги. За время войны через нейтральные страны, в том числе через Швецию, прошло огромное количество писем и посылок.

Дочь Агафья — Ганя, как её называли в семье, — училась в это время в церковно-приходской школе (в ситуации отсутствия собственных школ часть старообрядцев отдавала своих детей на обучение в мирские школы). Присланную (видимо, на адрес церковного прихода) фотографию показал детишкам учитель, спросив: «Чей это тятенька?» Несмотря на изменившуюся внешность — отросшую бороду и длинные зачёсанные назад волосы, Ганя узнала отца и закричала: «Мой!» Через какое-то время, скорее всего, после заключения Брест-Литовского мирного договора, Дмитрий Алексеевич вернулся домой.

Федора Матвеевна, рожавшая по принципу «сколько Бог даст», после возвращения мужа снова «понесла». Эта беременность стала для неё, болевшей по-женски, фатальной. В результате послеродового осложнения не выжили двойняшки, которых она родила. Очевидно, в конце 1918 — начале 1919 года Федора Матвеевна умерла, оставив осиротевших дочерей.

Деревенская жизнь, ведение крестьянского хозяйства требовали наличия трудолюбивых женских рук, да и овдовевший Дмитрий Алексеевич был ещё достаточно молодым мужчиной. Неудивительно, что через некоторое время он женился во второй раз — на вдове Пелагее Чирковой из деревни Комарово, у которой уже рос сын Иван (1907 г. р.). Во втором браке родились ещё двое детей — Евгения и Григорий (1923 г. р.).

Продолжение истории семьи Лукиных ждёт нас впереди, а сейчас пора перейти к рассказу об одной из главных героинь моей книги — Агафье Дмитриевне Лукиной, в замужестве Вихаревой.

Продолжение следует…