Маятник. Часть шестнадцатая

На темном окне палаты спит махаон. Девочки входят осторожно, побросав мокрые сандалии у входа, с ходу сушат полотенцами волосы. Стучит Жанна:

– Не спите?

– Нет, нет, заходи!

Жанна смотрит на Айнурку:

– Давай ему записку напишем, я ему отнесу. Шестой отряд… они скоро спать ложатся, а меня пропустят девчонки-вожатые. Вот, у меня листок есть.

– А что писать-то?

– Ну, давай напишем: «Ты нравишься одной девочке из пятого отряда. Если хочешь встречаться…» – Жанна задумалась, – э-э… Если хочешь встречаться, то… Нет, не так… «Если…» Слушай, давай я лучше на словах скажу?

– Давай, – с надеждой соглашается Айнурка. – Только пока не выдавай меня, ладно?

– Ну все, я пошла. Утром расскажу.

Они остаются одни. Дождь утихает, через открытое окно распространяется запах озона, темнота опускается на природу за окном, и лишь белый свет электрических фонарей поблескивает в каплях на стеклах.

– Вика, ты женщина или верблюд?! Зачем настольную лампу погасила, будем анекдоты рассказывать и в карты играть! – тихо, боясь разбудить воспитателя, шепчет Камиля, тасуя колоду карт. – Пики – козырь. Только, чур, в «переводного»!

– Ладно, но только потом еще в «пьяницу»! – Вика включает лампу.

Дверь еле слышно открывается, и на пороге возникает Михаил Анатольевич.

– Ага, значит, в картишки перекидываетесь, в то время как все спят! А ну, Малаева, иди сюда, это ты все, я знаю!

Подходит к Камиле, хватает ее за руку и тянет к себе. Камиля хватается другой рукой за никелированную спинку кровати. Кровать едет к воспитателю вместе с ней.

– Михаил Анатольевич, отпустите ее! – пищит Айнурка и своими маленькими кулачками что есть сил стучит по красной волосатой руке воспитателя, но получается слабо. Некоторое время потасовка продолжается без слов, сопровождаемая пыхтением участников, и вскоре Михаил Анатольевич разжимает свои худые цепкие пальцы.

Девочки, тяжело дыша, все еще держась за Камилю, падают на кровать и подпрыгивают на панцирной сетке.

– На этот раз я вас прощаю, но учтите – это в последний раз! Ясно? Больше никаких карт не допущу. Спать!

Он демонстративно гасит настольную лампу и уходит, оставляя дверь открытой.

Утром на зарядке прохлада обжигает открытые руки. Айнурка – в вязаной шапке с большим помпоном.

– Ты что, на Северный полюс собралась? – хохочет Камиля, показывая на нее пальцем.

– Мне холодно!..

В легкой утренней росистой дымке фигуры пионеров кажутся призраками, из репродуктора доносится хрипловатый звук: «А теперь наклоны: раз, два! Раз, два!..» Над горами поднимается солнце, и в березах, перекрикивая репродуктор, стрекочут сороки.

В столовой, размешивая манную кашу, Камиля шепчет Айнурке:

– Смотри, какой!..

Айнурка смотрит по направлению ее взгляда: Михаил Анатольевич во главе длинного стола, пережевывает кусок хлеба и нелепым движением, как голубь подергивает лапами, когда холодно стоять на земле, стряхивает худыми пальцами со своей поджатой руки хлебные крошки.

– Нет, все-таки надо директору лагеря сказать, – неотрывно глядя на него, говорит Айнурка.

– Ты что, нам не поверят! – вмешивается Вика.

– А что, мы будем терпеть это весь сезон? – Айнурка поедает кашу, ненавистно поглядывая на воспитателя. – И главное, к нам чаще всех ходит…

– Ага, а вот почему, интересно?

– Да потому что у нас у одних грудь выросла уже!

– А-а… – Вика посмотрела на свою грудь.

Из столовой вразвалочку бредет Леха Шкуркин. Справа от него резко шевелятся колючие кусты барбариса, оттуда высовывается загорелая Камилина рука и хватает его за рукав.

– Э-э, что такое? – протестует Леха.

– Молчи Шкуркин! Дело на сто рублей!

– Что вы там шепчетесь? – опять, как из-под земли, появляется вожатая Жанна. – Все время у вас какие-то секреты, сколько можно?..

Вика, стоящая под алычевым деревом, неторопливо срывает с него желтые костлявые ягоды, и сплевывает косточки. Айнурка и Камиля держат за руки Шкуркина.

– Жанна, у них это… проблемы… – начинает Леша.

– Какие еще проблемы?

– Сами расскажите. Да отпустите, я не убегу!..

Увидев их озабоченные лица, Жанна слушает. Лицо у нее вытягивается.

– Сейчас зайду в приемную к директору, узнаю, когда можно прийти. А сейчас на репетицию, быстро! В летнем театре!..

Кадриль в русских народных костюмах с большими красными цветами на ядовито-зеленых сарафанах и в косоворотках репетируют пятый и шестой отряды. Когда в паре с Айнуркой оказывается Тимур Дадаев, картонный кокошник предательски съезжает ей на ухо. Тимур тактично отворачивается, чтобы она успела поправить. Его черный картуз сидит на нем на удивление хорошо, из-под козырька выбивается вьющаяся прядь темных волос.

Деревянные скамейки летнего театра, вымокшие во время вчерашнего дождя, уже подсыхают под солнцем, и сидеть на них хорошо – они отполированы до блеска и источают тепло. Камиля склоняет голову на плечо Айнурке. На сцене репетирует хор пятого отряда, и в первом ряду стоит Тимур Дадаев в своих брезентовых шортах и синем блейзере.

– Чего это он каждый день в одном и том же? – скептически кривит лицо Вика, жуя алычу.

– Зато красивый…

– А, ну смотри-смотри.

«Куба далека, Куба далека! Куба рядом, Куба рядом! Друг ты мой родной, друг мой дорогой – камарадо! Камарадо!» – несется со сцены, и Айнурка слышит из всех голосов только один чуть хрипловатый низкий голос.

Директор теряется и даже краснеет. Ему только что пришлось выслушать рассказ про «маньяка». Перед ним стоит шестой отряд в полном составе во главе с вожатой Жанной. Директор нервно поправляет очки в толстой оправе и нервно кашляет.

– Я разберусь, дети. Жанна, отведите детей в столовую.

– Мы только пообедали, Максим Сергеевич!

– Ну, значит, на сонный час.

– Хорошо, Максим Сергеевич!

Отряд в полной тишине просачивается в коридор, оставляя директора одного:

– Ну и дела, – говорит он сам себе и закуривает.

– Маша, – зовет он секретаршу, удивленно глядящую вслед детям, – зайди ко мне!

Махаон не шевелится. Второй день он не летает по комнате, не садится на букет цветов, принесенный Айнуркой в комнату, «чтобы он ел». Букет в стеклянной банке меняется каждый день, но чудесная бабочка его не замечает.

После обеда Айнурка видит: махаон лежит лапками кверху – он умер. Айнурка плачет, положив руки на подоконник и уткнувшись в них лицом. Потом долго глядит вдаль на горы, на заросли альпийских ирисов и багульника.

Вечером – дискотека. Камилю без конца приглашает Моряков. Айнурка танцует с Викой.

– Эта корова в меня влюбилась! – вдруг раздается где-то рядом насмешливый хриплый голос Тимура Дадаева. Он стоит во главе ватаги мальчишек из пятого отряда, и показывает на Вику.

– Чего? – Вика останавливается, ставит руки в боки, и разворачивается на него. – Ты это мне?

Она на голову выше Тимура, и тот чуть отступает. Айнурка, пользуясь тем, что все окружающие заинтересованы стычкой, незаметно проскальзывает мимо танцующих и бежит по дорожке, сама не зная куда. Она не плачет, а просто бежит все быстрее.

Бежит, пока не натыкается на сетчатый забор на окраине лагеря. Сползает по нему спиной, на корточки, и, подняв лицо в закатное небо, шепчет: «Господи! Господи, помоги мне!»

Назавтра – родительский день, Айнурка сидит в беседке с мамой и старшим братом Ерболом.

– Бери виноград, он мытый… – мама расправляет целлофановые мешки, разложенные на деревянном столике беседки.

Айнурка берет гроздь, откусывает ягоду прямо с нее, и не может сдержать слез:

– Мама, мама! Забери меня отсюда! Я больше здесь не могу-у-у!..

– Мам, забери, жалко ее… – дергает маму за рукав Ербол.

Жанна ведет ее к камере хранения «вещей отдыхающих».

– Зря уезжаешь, – говорит она. – Ведь полсезона не прошло… И Михаила Анатольевича уволили. Может, останешься?

Айнурка отрицательно мотает головой. Она идет, прикрывая горло от прохлады воротником шерстяной кофты. Ербол, явно любуясь, наблюдает за ней, шепчет маме: «Айнурка совсем как девушка!»

Жанна открывает ящичек для хранения, и, доставая чемодан, говорит:

– Раз уж ты уезжаешь, я тебе расскажу. Он нехороший мальчик. Я пришла тогда к нему. Говорю, мол, одна девочка хотела написать тебе записку, а я решила ей помочь… Так он привстал на локте постели и как раскричался: «Не надо мне никаких записок! Еще чего не хватало!» И рукой так отмахнулся. В общем, наверное, он девчонкам нравится, потому такой гордый…

Вожатая замолкает.

Домой едут на ПАЗике, вниз по горной дороге. Ербол придерживает чемодан коленом.

– Что ты поёшь, Айнура? – спрашивает мама.

– «Куба далека, Куба далека, Куба рядом, Куба рядом!»… Хорошо, что ты забрала меня… Мам, там даже махаон умер.

– Кто?

– Бабочка махаон.

– Да ну тебя, другие девочки остались, а ты – «домой-домой»!.. Как маленькая…

Они молчат. Кроме них в автобусе никого. В темнеющем небе зажигаются высокие южные звезды, в свете которых рассекают воздух черные кулики.

Продолжение следует…