Маятник. Часть четырнадцатая

Жан не спеша двинулся вперед. Справа темнели окна старинного мехового ателье, вывеска от времени совсем поблекла и облупилась. Когда-то в детстве в этом ателье для него заказали мутоновую шубу. При взгляде на витрины Жан вспомнил, как мама, присев на корточки, примеряла на нем эту шубу, поправляя его, весело переговариваясь с портнихой: «И очень хорошо, что на вырост! То, что надо!» Жану, конечно, не нравилось, что шуба была «на вырост» – приходилось подворачивать рукава и путаться в длинных полах. Он с благодарностью вспомнил мягкость и ровный блеск мутона и красивые даже без маникюра небольшие мамины руки, проталкивающие в тугую петлю утонувшую в меху перламутровую пуговицу.

Напротив, сквозь черную сеть ивовых ветвей проглядывали неоновые буквы над ресторанчиком. В тишине ломко и хрустко звенел под ногами слабый ледок. Небо потемнело, и отчетливо проявились на нем конусы бледно-желтого прожекторного света у подножия монумента. От старых берез шел пар, воздух колебался от набирающего силу морозца. Навстречу Жану показались две мужские фигуры. Поравнявшись с ними, одна из фигур выдохнула:

– Закурить не будет, братан?

– Не курю, братаны, извините, – Жан почуял недоброе. Двое продолжали стоять поперек дороги. Один высокий, в короткой кожаной куртке, без шарфа, из широкого ворота торчала голая шея. Это он спросил закурить. Второй – приземистый и крепкий, сощурив глаза, разглядывал Жана и, наконец, блеснув золотой фиксой, процедил:

– А пальто потаскаем?

Жан, не задумываясь, размахнулся и ударил его прямо по фиксе. Тот упал. Второй в это время набросился на Жана сзади, пытаясь задушить, и прорычал:

– Ерик, тащи пальто!

Жан все никак не мог освободиться от длинного. Ерик, шатаясь, встал.

– Эй, вы что делаете? – вдруг раздался за спиной у сцепившихся Жана и длинного чей-то голос. Человек вдруг кинулся наземь и дернул за ноги длинного. От неожиданности тот отпустил Жана и упал. Жан успел увернуться от ериковского удара.

– Бежим! – шепнул неизвестный, потянув Жана за рукав.

– Нет, щас я… – Жан разъярился.

– Бежим, говорю! – громче приказал человек.

И они побежали вверх, в сторону площади, туда, где горел свет фонарей и ходили люди. Миновав темную аллею, они остановились, переводя дыхание: погони не было.

– А я как увидел, что эти двое тебя остановили – сразу насторожился… Смотрю – бьют парня, ну я и подбежал…

Перед Жаном стоял, тяжело дыша, человек лет пятидесяти, в добротном, но старом пальто, кое-где запачканном в извести. Потертая плюшевая ушанка съехала на бок. На крупном носу очки семидесятых годов – массивная квадратная оправа, а за ними – грустные серые глаза.

– А вы как здесь оказались?

– Да я живу тут, во-он в том доме. Вышел продышаться, стоял, курил… Чего они прицепились-то?

– Пальто хотели снять.

– Совсем от нищеты народ озверел… Пальто у тебя хорошее, вечером в таком ходить опасно. Э, гляди, порвали, черти…

Жан постарался приладить надорванное плечо, но лоскут упорно отвисал вниз. Скула горела – низкорослый Ерик все же задел немного.

– Жангельды, – Жан протянул руку неизвестному.

– Алексей Пантелеевич Седых. Хирург, правда, давно не практикующий. Можно просто Пантелеич.

– Документы предъявите, – вдруг услышали они. Их обступила тройка патрульных полицейских.

– Из огня да в полымя, – еле слышно пробурчал Пантелеич.

Объяснения с полицией заняли минут десять: откуда бежали, почему выпивший (это к Пантелеичу), почему скула подбита.

– Да вы их еще догóните, – сказал Жан, показывая в сторону аллеи.

– Кого догоним? – не отрываясь от документов, спросил один из тройки.

– Ну, этих, которые пальто…

– Пройдемте с нами, гражданин, – полицейский кивнул двум другим, и они подхватили под руки Пантелеича.

– Да вы что!.. – Жан, тут же спохватившись, еле сдерживая злобу, вежливо уговорил патруль отпустить Пантелеича: мол, я его провожу. Тройка отстала.

Жан и Пантелеич плюхнулись на скамейку. Посыпал мелкий крупяной снежок. Некоторое время они сидели молча. Мимо по площади проносились огни авто. Уже совсем стемнело, но вокруг было светло от обилия неона и блеска полной луны.

– Жангельды, ты видел фильм «Ворошиловский стрелок»?

– Видел. А что это вы вспомнили? Музыка навеяла?

– Навеяла. Ведь как точно показано.

– Угу. Только, я думаю, если бы «Ворошиловского стрелка» снимали бы на нашей почве, то все было бы гораздо хуже. И старика бы посадили, и девчонке бы не поздоровилось за несговорчивость.

– Ну, ты уж перегнул… Хотя…

Жан понемногу стал приходить в себя. Пантелеич поежился.

– А вы заметили, Алексей Пантелеич, до чего они похожи?

– А ты только сейчас понял? Эх, молодо-зелено. Ничего, ты уже начал врубаться.

– Алексей Пантелеич, вон киоск, я моментально. Вы меня сегодня спасли. Да и праздник все же…

Пантелеич еще раз поежился, просунул руку за пазуху, вытащил оттуда початую бутыль «Ореховой» и посмотрел на нее в лунный свет.

– Надо же, не разбилась.

Но Жан все равно побежал к киоску. Когда он вернулся, держа в руках бутылку «Казахстанского», пластиковые стаканчики и пакет с бутербродами, Пантелеич ухмыльнулся, глядя на него:

– Сейчас опять заберут. Хоть бы в пакет спрятал. Ну ладно, давай незаметно… Ох, молодо-зелено, старших надо слушаться…

– За вас, Алексей Пантелеич!

Они беззвучно чокнулись пластиком.

– И за тебя, Жангельды. Ты ведь тоже меня спас.

Снежная крупа постепенно забелила все вокруг, а они все сидели уже почти одни на этой улице, рассказывая друг другу о себе. Жан узнал, что Пантелеич всю жизнь «оттарабанил» в «Скорой», а теперь вот уже три года без работы: «Знаешь, надоело чинить бандитов да наркоманов. В основном ведь их привозят».

Снег прекратился, воздух стал прозрачен и тих. Вокруг все заискрилось свежестью и чистотой. Изредка покрикивали галки, облепившие, словно огромные черные листья, метелки тополей.

На прощание Жан пригласил Пантелеича на выставку.

Так вот он, монумент, к которому вот уже почти четыре часа добирался Жан, – стоит молчаливо и строго. Постепенно гасли один за другим фонари на соседних улицах, и природа приобретала в надвигающейся темноте неяркие краски брейгелевских пейзажей. Что еще, кроме ночи, сулила эта темнота, какие тайны и обещания опускались сейчас на город, на эти высотки, на симметрию площадного ансамбля, каким испытаниям суждено опуститься вместе с этой зимней темью на эту страну, на гранитные плиты, на неприметную на первый взгляд красоту его земли?

И почему-то вдруг Жану вспомнилась Дворцовая набережная. Он делал акварель. Была осень, было также холодно, с Невы дул промозглый ветер, руки щипало, но он рисовал и рисовал, так хотелось закончить удачный пейзаж. Почему он вспомнил теперь мрачную питерскую погоду, державную силу и великолепие сурового невского архитектурного ландшафта? Отчего вдруг коротко что-то толкнуло в сердце – он не знал. Он стоял рядом с каменной стелой в окружении присыпанных снегом бронзовых рельефов, он все-таки пришел сюда, зачем-то ему это было особенно нужно. И множество картин из детства всплыло в памяти, и школьная любовь с огромными бантами на концах тугих косичек, и каток «Динамо», на который они вместе ходили вечерами. И вдруг он почти физически

ощутил непреходящее чувство любви к этой земле, на которой он стоял, и какая-то смутная тревога снова завладела им. Она звенела в морозном воздухе, и ей вторили спугнутые каким-то глухим звуком галки, взлетающие в чернильное небо и оставляющие на снегу суетливые тени.

МАХАОН

Полдневная жара мягко опускается на высокие травы, и в тихом ветерке покачиваются стебли дикого укропа, кислицы и цветов лопуха. Ветер доносит из колхозного сада сладкий аромат антоновских яблок. Вдали проглядывают из-за ветвей старых берез и лозин выкрашенные красной масляной краской жестяные буквы на воротах: «П/л «Локомотивец».

– Айнурка, что такое «пэ-лэ»? – Камиля глядит поверх деревьев.

– Пионерский лагерь, что ж еще? – отвечает Айнура. Она срывает крупный кисличный стебель, разламывает его с хрустом. – Будешь? – протягивает половину.

Камиля берет стебель, отделяет верхний слой и с удовольствием покусывает мягкую и сладкую, будто сахарную, внутренность дикого яства.

Рядом слышится шуршание, трава раздвигается, появляется чернявая голова Морякова.

– О, Саша! – восклицает, оживившись, Камиля. – Принеси нам с Айнуркой яблок?

Голова снова исчезает в покачнувшейся траве.

– Трезор, Трезор! – кричит Камиля, увидев маленького пушистого щенка, прибежавшего из кухни. Трезор зубами треплет ее розовый шлепанец на белой пупырчатой подошве, пока не стягивает его с ноги. Но Камиля уже не думает о Трезоре, она задумчиво грызет стебель кислицы и шевелит пальцами босой ноги, механически отвлекая Трезора.

– Ну и что же он? – спрашивает она, делая ударение на слове «он».

– Он меня не замечает, – вздыхает Айнурка и расстроено надувает губы.

– А ты ему говорила?

– Ты что! Не-ет… – и у Айнурки готовы вот-вот появиться слезы на густых ресницах. – Камилька, он такой краси-ивы-ый… А-а-а!..

– Ну-ну, перестань…

Слышится шорох травы. Это Моряков. Его полосатая майка растянута, и на пузе полна зеленых антоновских яблок.

– Камиля, вот, принес! – его рот расплывается в широкой улыбке. Больше сказать он ничего не может в присутствии Камили. Он отдает яблоки и садится осторожно рядом на пригорок, просто глядя на нее. Все знают, что Моряков – ее верный рыцарь. Он молча и с умилением смотрит, как Трезор тычется носом в ее пухлые пальцы.

Камилька и вправду хороша. Ее розовый, в белое сердечко, костюмчик – маечка с шортиками – открывает загорелое гладкое тело, покрытое белым пушком нежных волос. Льняные волосы короткой прически слегка взъерошены: Камиля думает о чем-то, поедая кислицу и зеленые яблоки, иногда почесывая макушку.

Сашка молчит и улыбается.

– Хороши яблочки-то, – говорит, наконец, Камиля. – Спасибо. Фу, Трезор, надоел, иди отсюда!

И все снова погружается в молчание, лишь слышно ровное жужжание шмеля. Саша подпирает головой локоть и, счастливый, устраивается рядом с девочками.

Продолжение следует…