Маятник. Часть двенадцатая

На другой день, когда пришли все, Сталина Георгиевна, осерчав на двоечника Кулахметова, швырнула дневник ему на парту: «Что ты смотришь на меня, байское отродье? Как разодеты, а учиться не хотят!» Класс оцепенел. Рустик не осуждал учительницу, которую все и так боялись, как огня, ему она в этот день поставила пятерку, но Рустик и в любой другой день выучил бы историю, он ее любил. Тем не менее, маме он рассказал об инциденте, как и все в классе рассказали о нем своим родителям, и директором лично Сталине Георгиевне было сделано некое предупреждение, как сказала ему после мама.

Советский миф про первую учительницу – любимую, добрую и незабвенную – для Рустика так и остался мифом, неживым символом на красочной картинке в букваре: окруженная детьми, эдакая мудрая и добрая фея. Еще в детстве Рустик понял, что в букваре всегда все хорошо и все не так, как в жизни, к этому привыкаешь, там крупным шрифтом в тупых диалогах некая Сима всегда помогает маме мыть эту несносную раму, Вася вечно читает книжку, и даже хулиган и лентяй Петя в конце концов понимает свои ошибки и становится порядочным человеком, таким как, скажем, Вася. А дальше, за пределами букваря, Сима и Вася окончат институт, поженятся, и у них родятся хорошие дети, читающие книжки и моющие рамы, а Сима с Васей будут ходить в театр, а после сидеть с бабушкой у телевизора. Эта история мифических безликих людей продолжалась потом в учебниках английского. И было обидно, что детям, уже умевшим читать до прихода в школу, все равно надо было повторять про раму, а если отвлечешься, то Вера Федоровна, первая букварная учительница, стремительно подбежит, громыхая платформами, и начнет истерически выбрасывать все твои линейки, ручки и книжки на пол.

Но самое ужасное произошло у Рустика с октябрятской звездочкой. Он не любил есть в школьной столовой. За это Вера Федоровна стукнула его однажды по голове, в знак протеста он развернулся спиной к столу, с напряженной тоской разглядывая зеленый в разводах кафель на стене столовой, справедливо ожидая еще больших неприятностей. Крики и ругань Веры Федоровны – это было привычно и обыденно, как чай с бутербродом по утрам, более всего его задело: «Ты носишь звездочку с портретом маленького Ленина, и так бессовестно себя ведешь!» К голове прилила кровь, беспомощность от неправоты учительницы придала, как ни странно, упрямства и желания постоять за себя, все это было так неверно, лживо, нечестно: при чем тут Ленин? И много еще ужасов и детсадовских страхов перед наставниками замелькало перед глазами, до ощущения падения, которое нельзя остановить – слишком много дров наломано, и зачем ему все это из-за какой-то тарелки, к тому же паршивого, супа, из-за которого революции начинаются как в фильме «Броненосец “Потемкин”» Эйзенштейна, ну ладно, идти так идти по своей дурацкой, никому не нужной тропе, пусть глупо, пусть напрасно, но по-другому уже не получится, хоть у Веры Федоровны полкласса так и не научилось писать и считать за три года, пусть хоть небо обвалится всей своей тяжестью, и так тяжело: «Вера Федоровна, я могу ее не носить». «Можешь вот так положить мне ее на стол?» Спровоцировала, и звездочка отстегивается будто совершенно чужими, непослушными руками и ложится на оргстекло, покрывающее рисованных кошечек и собачонок на столе.

Вечером того же дня в концертном зале – поет Марыля Радович: «Эх, ярмарки краски!», а на сцене ее гитарист в костюме: голова перебинтована и кровавой краской раскрашена. «Это мы войска в Польшу ввели!» – поясняет мама сквозь грохот динамиков. Рустик вертит головой в такт музыке, ему все нравится, они сидят во втором ряду, купили дорогие билеты, а в соседнем кресле сидит Вера Федоровна со спутником. Та Вера Федоровна, которая сегодня вызвала маму в школу и сказала, что теперь у нее, наверное, будет инфаркт и что ваш мальчик не будет принят в пионеры. Какая ирония судьбы свела их на концерте – это одна из нелепиц обыкновенной жизни, без которых не рождались бы, наверное, законченные сюжеты. Хотя сюжет можно и придумать, куда труднее придумать живую Веру Федоровну, она может встретиться только в самых заурядных буднях.

Бабушка Рустика, в кабинете директора школы посмотрев мрачно на Веру Федоровну, а потом на маму, так «преступно» решившую отвлечь его при помощи концерта Марыли Радович, холодно улыбнулась директрисе школы. Директриса ответила ей с такой же партийно-советской улыбкой: это ошибка учителя, мальчика, конечно, примут в пионеры, ну какой разговор может быть, что вы, что вы…

Веру Федоровну, худую, белокурую, в черной «водолазке» и замшевом костюме, прикосновение ее сухой ручки, ее затюканного сына, такого же белокурого, в девчачьем кружевном воротничке, из параллельного класса, он помнил все эти школьные годы.

Из школы Рустика встретила мама, редкие прохожие не просто шли по улице, а как-то растерянно метались. Мама не знала теперь, отправлять ли сына на уроки музыки. На счастье, Любовь Борисовна, учительница, позвонила сама, сообщив, что занятие по аккомпанементу будет проходить недалеко, у Олега. Олег был другом Рустика и тоже учеником Любови Борисовны. Рустик дотопал до Олега, они что-то пытались репетировать, но разговор все равно скатился на эту треклятую тему событий на площади. В комнату вошли родители Олега: все боятся казахов, а муж Любови Борисовны нарочно носит малахай, чтобы быть похожим на казаха, а что творится в детских садах, а что же нам теперь делать?.. И Рустик старается быть объективным, невзирая на лица, а точнее, даже на собственное лицо, и, желая навести мир в комнате со взрослыми, в то время, когда между ними пролегла невидимая черта, щель, трещина, которую не залатать ничем, он говорит:

– Вот ушел бы этот Колбин, всем бы стало легче…

И, сидя боком у пианино, не видя лишь папы Олега, стоящего за спиной, он почувствовал, что щель эта быстро и неумолимо расползается и ничто дальше не сможет примирить их в этой комнате с игрушками и книжками Олега, ставшими в этот миг далекими и равнодушными к Рустику, исчезла теплота и радость пребывания в этом доме, Рустик уже не имел на него права.

Вечером, когда стемнело, из телефонного автомата под окнами Рустик слышал громкий разговор пьяного вдрызг человека: «Коля, мы сегодня на площади победили, мы студентов разогнали. Это наша победа, Коля…». На столе горела лампа, дневник вести не хотелось. Демонстрантов разогнали. Просто думалось о том, что это и есть его родина, вот эти каждодневные события, декабрьские, январские, августовские, круглый год, – не какой-то огромный СССР, не Казахстан, а этот город, задохнувшийся сегодня вечером в страхе и нелюбви, это его родина, она смотрит его глазами, течет в его жилах, выходит на ставшие чудовищными улицы. Эта родина бьется три дня на площади, на которую нельзя идти.

Мама сожгла дневник. Сначала прятала его под линолеумом в углу детской, потому не выдержала и с позволения сына сожгла. Он не мог осуждать ее за это, слишком многое уже случилось в этой жизни до сегодняшнего дня и еще бог знает, чему предстояло случиться.

Когда-то дед не советовал маме вступать в партию: в том районе города, где работала мама, среди коммунисток-казашек был недобор, и ей прислали анкету для вступления. Но дед в этот приснопамятный «застой» неожиданно произнес крамольную фразу: партия – временное явление. И опять надолго замолчал на политическую тему, до перестройки, когда выяснилось, что он всю жизнь помнил наизусть Мандельштама, Шакарима, Николая Гумилева. Он зачитывал Рустику огромные стихотворные куски. А, впрочем, иначе и не могло быть у дореволюционного человека, думал Рустик. Теперь, конечно, здорово, что мама не была коммунисткой. Ей и не хотелось, да думали – пригодится. Не пригодилось, более того, милый «застой» подарил маме незабываемую встречу с провокатором в творческой среде. Он предложил маме добровольно отдать самиздатовских Булгакова и Солженицына. Вот и перепрятывала мама школьный дневник своего ребенка. Жертва сожжения не отпускала семью, она перешла от поколения к поколению. Дед сжег все свои стихи военных лет.

Дяде Саше Кукушкину, маминому сослуживцу, надо было купить коньяк. Они с сыном бывшего генерального прокурора республики дядей Мухтаром пытались найти его во взбаламученном городе, и нашли-таки, и зашли сказать, что будут сейчас выпивать за дружбу между народами… В этот вечер позвонила тетя Люба Коновалова и сказала маме: возьмемся за руки, Гуля.

Мама позвонила на работу, в библиотеку, директору Александру Филипповичу:

– Я не потерялась, работу делаю, все нормально.

Мама работала в библиотеке Общества слабовидящих. Александр Филиппович потерял зрение давно, в юности. Уже будучи незрячим, в совершенстве выучил казахский. По-казахски он ей и ответил:

– Ничего, Гуля, я с вами, не переживайте. Я понимаю, о чем вы… Знаете ли, у казахов ведь крепка эта традиция – беспрекословно слушаться старших, вот за старшими сегодня и пошли.

Незрячему человеку они были благодарны в этот день более, чем многим зрячим. Незрячий не видит лиц, для него не существует расовой проблемы.

Продолжение следует…