Маятник. Часть тринадцатая

Трещина, возникшая в доме Олега, потихоньку затягивалась. Приближался Новый год, о котором все забыли. Студентов некому было остановить, родители многих находились где-то далеко, и приезжие студенты понять не могли, почему такой мальчик, как Рустем, не может ответить им на родном языке, хотя в их жилах течет одна кровь. И как он вообще мог объяснить все это – про дедушку, про маму, про Алма-Ату, про этот вечный круговорот выживания, как объяснить, что дед заявил ему в пору пробуждения пресловутого национального самосознания, чтобы внук выучил хорошо хотя бы русский.

Рустик понял, что по-разному думали в эти дни те самые милиционеры, которые участвовали в подавлении студенческих волнений. Один из них, знакомый казах, встретился им на улице, довольный и злой одновременно:

– Студенты сегодня получили по башке, а я за их разгон – медаль.

И чего стоило маме проглотить язык, когда на работе делали замечание не говорить по-казахски, даже в стороне между собой, если окружающие не понимают. А зачем окружающим это? Что они вообще понимают? И почему в Алма-Ате нужно постоянно думать о том, что подумают окружающие? Рустик понял, что не думал об окружающих их сосед кореец, офицер милиции, отказавшийся брать премию за разгон демонстрантов. Ему-то что, зачем ему это? А ведь, скорее всего, если бы Рустику было в этот год не двенадцать, а более лет, он бы не оказался на площади. Ему бы уже позвонили старики, они бы успели это сделать. И это была бы простая жизненная правда.

– Нас заставили стоять в оцеплении, – сказал Михаил Юрьевич.

За окном падал снег. Во дворе между складами ресторана пробежала повариха в рогатом белом чепце. Выбросив мусор, она, прыгая между сугробами, скрылась в железной двери. С шумом подъехал грузовик, оставляя на свежем снегу черные комья.

Сумерки, долгие и нудные, вторгались в комнату через окно. «Но родина прежде всего, Стиви, Ирландия прежде всего, – вспомнился Рустику «Портрет художника в юности», – поэтом или мистиком ты можешь быть потом». «Ирландия – это старая свинья, пожирающая свой помет». Все, встать, закрыть дверь, сдать ключ вахтерше – и домой.

– Засиделись, Рустик, пора идти, – Михаил Юрьевич помялся, вставая, – завтра номер сдавать, опять допоздна…

– До свидания, Михаил Юрьевич.

– До завтра, – снова помялся и вышел.

Идти было радостно и легко. И морозец потрескивал приятный, и даже новые ботинки удобно пружинили на мягкой подошве. Рустик поплотнее закутался в шарф. Михаил Юрьевич стал заместителем главного в газете. Рустика уволили. Но даже это не могло испортить красивого сверкающего вечера. Впереди была новая жизнь – неизвестно еще какая, но зато новая, а сил душевных у Рустика для нее было много. Родной Коммунистический проспект играл предновогодними огнями, на снегу лежали оранжевые отсветы окон.

– Стой, документы… – Рустик не заметил в темноте две милицейские фигуры и притаившийся на углу тротуара «бобик». Рустик потянулся во внутренний карман за паспортом.

– Пил?

– Нет.

Выгребая все, что было в карманах куртки, Рустик зажмурился от направленного в лицо фонарика. Осветилось и лицо сержанта – на плече угрожающе замерла дубинка, от искривленного в ухмылке рта пахнуло перегаром. Лицо показалось до боли знакомым, от неожиданной догадки Рустик уронил извлеченные деньги:

– Слушай, брат!..

– Гуляй! – процедил сержант, передав деньги напарнику. «Бобик» взвыл на скользком снегу, на ходу захлопнулись двери.

Да, это был тот самый парнишка, в малахае и с домброй, бежавший между домами. Рустик замер:

– Послушай, брат, ведь это ты… ты…

Он уже не знал, кому он говорил это.

Тени постепенно становились лиловыми от обилия неона на проспекте. Снег повалил торжественно и неторопливо, сосны залил свет фонарей и витрин, все это рождало ощущение приближающейся новогодней сказки, в которой чувствуешь себя спокойно и блаженно, до приятной немоты в суставах.

МОНУМЕНТ НЕЗАВИСИМОСТИ

Автору Монумента независимости

скульптору Адлету Жумабаю

Воздух пряно пах инеем, от земли поднималась легкая вечерняя замять. Небо ввысь густо-розовое, а ближе к горам темнело до синевы. Жан стоял на проспекте и думал, что сегодня он обязательно будет у Монумента независимости, а до него было рукой подать – один квартал вдоль тихой старинной улочки, меж небольших уютных фонтанчиков, утонувших в мерзлых ивах и сумерках. И там, в вышине, чернеет пика монумента, подсвеченная прожекторами. Сколько раз он видел памятник на фотографиях и по телевизору, из окна автомобиля, проезжая мимо, но никак не удавалось ему подойти близко. Сегодня он решил, во что бы то ни стало, совершить ритуал восхождения к площади Республики и вдоволь надышаться декабрьским воздухом свободы Отечества, той свободы, о которой он мыслил романтично и честно, без пафоса, но прочувствовано и глубоко.

Весть о независимости застала его на последнем курсе учебы в Санкт-Петербурге, и его неумолимо потянуло домой. В его памяти СССР развалился как-то неожиданно и буднично, будто украдкой, и осознание свободы приходило постепенно, не под фанфары. В одночасье Жан из советского студента превратился в иностранца, это поначалу смутило его, но обязало к обновлению, и он всей душой принял это странное чувство неофита и новую страну. Новый статус дал о себе знать материально в аэропорту Быково, куда он примчался прямо с Ленинградского вокзала. Молодой таможенник (таможенник!), покрутив носом и как-то особенно ярко зарумянившись, брякнул с неудовольствием, глядя в паспорт Жана: «Нашлись независимые!». Советский паспорт тогда уже украшала свежая печать – «Гражданин Республики Казахстан».

Жан стоял на проспекте, с удовольствием глотая крепкий сладковатый воздух и думал о том, что надо еще и еще писать этот город, отражая в пастельных мазках (как он любил пастель!) эти дома, покрытые палевым ракушечником, драное одеяло лилового снега, проталины бурой земли, свернувшиеся листья, изузоренные в прожилках, словно сканью, инеем, и, например, фигурку этой девушки во флисовом берете и серых теплых чулках, обтягивающих упругие икры, совсем как у какой-нибудь Тулуз-Лотрековской танцовщицы Мулен-Руж.

Краски и запахи молодой зимы сливались у него в душе в дивную мелодию легкой волнительной грусти, вдруг охватившей его, и в ней было и вдохновение, и затаенная смутная тревога и отчаянная любовь ко всему, что окружало его.

Вдруг рядом взвизгнули колеса тяжелого авто. Жан отпрянул в сторону, пропуская джип, который скорее подходил на подводную лодку, чем на автомобиль, со всеми своими торчащими хромированными деталями.

– Джон, ты что ли? – джип притормозил, из окна высунулось круглое радостное лицо с коротенькой задорной челкой надо лбом.

– Привет, Босс! – обрадовался Жан неожиданной встрече.

«Босс» была кличка его одноклассника Адика, и заслужил он ее за несомненное спортивное и хулиганское лидерство в школе. Закончив школу с двойками в аттестате, Босс, тем не менее, поступил не куда-нибудь, а на юридический. Помогли, конечно. Не успев закончить первого курса, Босс был благополучно отчислен за неуспеваемость, и его «затолкали» на заочное. В то время досуг Босса был заполнен бандитскими разборками и грабежом коммерческих киосков, из-за чего в багажнике его «Опеля» (в студенчестве Босс ездил на «Опеле») всегда покоилась бейсбольная бита, которая, естественно, без дела не пылилась. Образ жизни Босса, конечно, контрастировал с образом жизни остальных, законопослушных одноклассников. Класс был хороший, в вузы поступили почти все, и при встрече Боссу не раз приходилось терпеть незлобливые подколы типа «Босс, учись, а то так и выйдешь на пенсию неграмотным!». Босс терпел, более того, он всегда откликался, если его просили помочь, так сказать, в сфере его профессиональных интересов. Да и любой другой одноклассник всегда бы помог и Боссу. Из школьных стен они вынесли негласный закон помогать друг другу, не задавая лишних вопросов, – кем бы кто ни стал, сколько бы они не видели друг друга.

Выбравшийся из «подводной лодки» заметно располневший Босс, хлопая Жана по плечам и пожимая руки, наскоро поведал о том, что женился и у него дочь. Они не виделись лет пять.

– Ну а ты – рисуешь? – спросил Босс.

– Да, Босс, у меня выставка скоро, – Жан объяснил – где и когда.

– Обязательно приду, Джон.

– А ты где?

– Я в налоговой. Если что – обращайся.

– Ты всегда был крут, Босс!

– Не скажи. В школе я был силой, а направляющей мыслью был ты.

Они радушно распрощались. «Джон, звони! Телефон не потеряй!» – крикнул Босс из машины.

Продолжение следует…