Маятник. Часть восьмая

Обшарпанная наружная лестница вела на второй этаж домика, притулившегося на углу бедного квартала, что возле воскресного рынка, звякнул колокольчик на двери, дверь вела в темную, пропахшую кошками, комнату. Гадалка с крупными серьгами в ушах, круглый стол: «выпала «колесница» – вы видите сами – вы выпили свой кофе – дайте-ка мне чашку – герр Питер – и это дела сердечные? – можно верить предсказаниям, насколько позволяет человеческое воображение!». Монета легла на стол. Говорят, гадалку нельзя благодарить. Это невежливо, опять предрассудки. Неудовлетворенность всегда толкает к труду, она есть стимул, но на этот раз она не имела конкретной цели, била мимо, как слепая, и он почувствовал приближение смерти.

Запахи нищеты и несчастья преследуют, пока не покинешь квартал продажной любви. «Эй, господин, ты думаешь, я не бывала в хороших домах?» У этих девушек тоже есть гордость. Невозможно, чтобы в человеке не оставалось ни капли гордости, даже в самые жуткие минуты его существования, гордость умирает только вместе с человеком. Что если провести девушку в дом через парадный вход, под вопросительные взгляды старого Альста и Мейкен, провести прямо в мастерскую и только там отпустить ее руку: «я заплачу, Гертруда, ты просто посмотри». И она в недоумении уставится на охотников, бредущих по снегу домой. Все это напомнит ей ее деревню, там также холодно зимой, и хочется есть, также лают собаки, и люди также катаются на коньках и санях, борзые такими же усталыми возвращаются с охоты, и у них также висят хвосты, и черные от золы следы у домов – такие же самые. Слуга Альст позовет супругу, потому что пришел молочник, который тоже впервые посмотрит на картину, от волнения вытирая свои красные руки о передник. Госпожа Мейкен предложит пригласить критика Иеронима Маера. Не время сейчас. Надо, чтобы они сказали, те, что впервые увидели. Дети, любопытствуя, станут у входа, потом, заскучав, они станут фехтовать кистями. Художник протянет деньги Гертруде, и она, весьма довольная, последует за Альстом, крикнув на прощание, чтобы господин обращался еще, если понадобится. Мейкен проводит ее недовольным взглядом.

Это и будет картина о торжестве справедливости, самая главная в его жизни, к которой он приближался, поселяя справедливость в алхимической ступке, где камень превращается в пигмент, в звуках дождя за окном, в скоплениях капель на стекле, где отражается огонь лампы. И это будет лучшее, что он сделает. В это мгновение Святая Гудула протянет ему с неба маленький Часослов, на память о своем явлении.

Видение ушло. Рядом с его постелью будут Мейкен, доктор Мабюз и Альст с горячим питьем на подносе, и потом… Сколько он ни искал в мастерской, ни следа от картины о торжестве справедливости он не нашел, он просто простудился, и горячка затуманила ему голову. Святая, гадалка, и молочник, и продажная девица существуют лишь в его воображении. Свет от света, память от воспоминаний, видение от увиденного.

Говорят, в тот же день Альст принес хозяину свежую газету со статьей Маера, в которой сообщалось, что великий мастер работает над картиной «Торжество справедливости», и это будет его величайшая работа. Так откуда же на столике у кровати взялся маленький Часослов, который Брейгель получил от Гудулы? Текст был щедро украшен заставками в виде круглых медальонов, внутри которых тоже были миниатюры. Инициалы были из пластинчатого золота, и выглядели объемными. Кроме миниатюр из Евангелия были изображены персонажи из бестиариев, бытовые сценки, и повсюду встречалась лилия – символ династии Валуа. Хотя традиционные фламандские цветы и так любимые брюссельскими мастерами птички также были.

Питер Брейгель скончался тем же вечером. Жена сообщила о смерти супруга в Гильдию Святого Луки, чтобы ей помогли с похоронами. Та же газета с прискорбием известила о безвременной кончине великого соотечественника, а также о том, что его последняя картина «Торжество справедливости» по неизвестным причинам исчезла из мастерской, и найти ее не представляется никакой возможности.

Спускаясь по ступеням Сен-Мишеля, навстречу городу, в шум автомобилей, удаляешься и от волшебства. Огни авто отражаются в стеклах витрин. Туман густеет, обнимая улицы в направлении Гран-Плас, в нем утопают фигуры людей, наследников великих эпох – женщин и мужчин, они освящают эту землю своим трудом, чуть насупленные от нелегкой жизни, его герои, крепкие, сильные, по-северному суровые.

ХРОМОВЫЕ САПОГИ

До рейса на Москву оставалось полчаса. Вокруг ровно и приглушенно жужжало гигантское чрево Франкфуртского аэропорта, блестающее хромированными конструкциями и стеклом, потоки людей растекались по его длинным рукавам и далее разлетались по всему миру. Отсюда, с верхнего яруса, из «Старбакса», который после бесконечных переходов и эскалаторов принял усталого пассажира и позволил ему растянуться на филипп-старковских креслах, можно было наблюдать волнующееся вавилонское столпотворение.

Все аэропорты мира похожи друг на друга, как близнецы.

Закинув ноги на чемодан, потягивая кофе, погружаешься в телефон. Отправляешь приветственные ответные письма участникам франкфуртской конференции, новым знакомым, лайкаешь их фотки в фейсбуке. Очередная конференция по вопросам глобализации, на этот раз – по вопросу лингвистической идентичности.

Аэропорт был дружелюбен и понятен, как и все аэропорты мира, вежливо разговаривал с тобой на английском, предоставлял вай-фай, предлагал недорогой кофе в бумажных стаканчиках, какой встретишь повсюду в мире. Письмо в мессенджер пришло от мамы, она сфотографировала конверт, адресованный бабушке, и письмо. Обратный адрес значился: «Москва. Кремль». В конверте был праздничный адрес с текстом: «Уважаемая Токжан Булатовна! Примите самые искренние поздравления с Днем Победы в Великой Отечественной войне. На Вашу долю, на долю Ваших боевых товарищей выпали суровые испытания…». Да, сегодня же восьмое мая. Письмо заканчивалось пожеланиями и подписью: «…здоровья, бодрости, благополучия. Президент Российской Федерации В. Путин». Просто «В. Путин», не «В.В. Путин», трогательно придумал талантливый пиарщик, вроде как обращение к старшим в письме – теплое, уважительное. Такие конверты приходили моей бабушке каждый год в День Победы, но в этом году письмо опоздало, бабушки не стало.

Конверт с георгиевской лентой и орденом Славы, изображение Кремля напомнили мне старые письма, хранившиеся у нас дома. Вспомнился дедовский стол на тоненьких ножках, простой, деревянный, в стиле минимализма шестидесятых. Вспомнились книги на столе – «Путешествие Ибн Баттуты», «Записки дипломата» Витте, сборник статей о Туркестанской автономии. Мы говорили с ним о многом – что есть человек, и что есть его язык, его земля, о том, что всем на земле есть место, все мы для чего-то нужны.

Солнце падало узкой полоской на полированную столешницу, в окне огромной кроной возвышался старый дуб посреди двора, вдали синели горы. «Толеш, пойдемте есть арбуз», – голос бабушки из кухни вернул нас в лето и домашний уют. Мысль летела быстро, и под гул аэропорта уносила далеко, вспомнилась история, рассказанная бабушкой перед смертью, она произошла с моими стариками, Тулегеном Омаргалиевым и его женой Токжан, уже очень давно. Она запомнила все до мелочей.

*  *  *

Письма от однополчан приходили к Тулегену со всей страны, от друзей по комсомолу из Алма-Аты приходили в Павлодар, где старики мои прожили несколько лет в хрущевскую «оттепель». В холодном бесприютном Павлодаре Тулеген работал главным редактором областной газеты, «репортером целинной эпохи», как выражалась тогда пресса. Им с двумя маленькими детьми дали квартиру в новом доме, это был хороший дом, с эркерами и фонтаном во дворе.

Павлодар был холодным и неустроенным, зимой первые этажи домов заметало снегом. Взрослым приходилось с раннего утра, прежде чем выйти на работу, откапывать дверь парадного, а затем прокладывать дорожки на улицу, чтобы и дети смогли пойти в школу.

Дети часто болели. Приходил доктор, предупреждал, что нужно плотно укутывать нос и уши, и приучаться ходить в валенках, а не в «ваших столичных сапожках». Но зато летом, коротким, но жарким летом фонтан во дворе начинал работать, а позже построили еще и бассейн, и дети купались в нем, забывая, как еще недавно играли здесь в снежных сугробах метровой высоты.

Дом редактора был открыт для гостей. Приезжающие в город по делам деревенские люди, не зная, где остановиться, шли к редактору, так как областную газету получали все, а другого адреса в городе они и не знали. Одни искали врача для занемогшего родственника, другие оформляли разные бумаги в городских конторах. Бабушка была деревенская, и понимала, как трудно этим людям было добраться до города, и разобраться, куда идти и что говорить, помогала составлять бумаги. А поскольку в общественную деятельность Тулегена входил и поиск литературных талантов, то к нему со всей области приезжали народные певцы, поэты, артисты, которые поступали в учебные заведения, выступали на радио, их стихи публиковались в газете. Дети привыкли к тому, что в доме часто ночевали незнакомые люди, и один пастух, приехавший с домброй, запомнился смачным запахом овчины от его тулупа, и тем, как он здорово, чисто, терпким сильным тенором, пел, и с нежностью поглядывал на редакторских малышей.

Работа занимала все время Тулеша. Людей немного отпустило от страхов сталинского времени, редакция была молодая и дружная. Всем коллективом скромно, но весело, справляли свадьбы и новоселья, собрались на праздники. Фотокорреспондент газеты Иван Пухов, дружба с которым протянулась на всю жизнь, сопровождал деда в поездках по области, и делал фото не только для газеты, но и фотографировал редактора по своей воле: с колхозниками, в поле на сборе урожая, на колхозных фермах, на озерах, где Тулеген иногда охотился на уток.

Одним из знакомых, заглядывавших на чай, был начальник областного ОГПУ Чингиз Жанабаев. Он нередко участвовал в застольях, когда в доме собиралась вся редакция, – на Первомай, День советской печати, и, конечно, седьмого ноября. Бабушка сказала: «Знаешь, я люблю эти времена, мы пели целинные песни, радостно и с удовольствием, ведь мы были молоды, крепки, и еще много хорошего, казалось, ждало нас впереди».

Продолжение следует…