Возвращение помещика. Часть двадцать девятая

Наконец настало время отправляться в дом жениха. Тулвика облегченно перевела дух. Теперь вся ответственность переходила к молодым.

Митя и Надя бросились в ярко освещенные сени. Альберт успел очухаться и, между опохмелами ходя из комнаты во двор, пощипывал за попки толпящихся в дверях подруг Сони.

Сундук, который стоял в сенях, накрыли красным платком. Митя и Надя, расталкивая конкурентов, уселись на него. Аленона нерешительно встала рядом, по-видимому, считая себя выросшей из детского возраста, но потом не выдержала и впихнулась между Митей и Надей. Вошел смеющийся Левинсон с полиэтиленовым кульком, набитым копейками.

После того, как жених «выкупил» приданое невесты, гости высыпали на улицу, чтобы проводить свадебный поезд. Поскольку дом жениха был напротив, через улицу, сначала решили съездить в Утяево, к посаженным родителям Сони. Во дворе, залитом желтым светом электрических фонарей, уже стоял приготовленный для молодых и дружки зеленый возок с белыми ободьями и красными спицами. Дуга лошади была густо увита цветами, лентами и бубенцами.

Соня и Левинсон не успели сесть в возок, как на пороге дома появился пьяный Ижбулдин и выстрелил из ружья. Лошадь перепугалась и рванула к воротам. К счастью, Левинсон вовремя схватил ее под уздцы. Женщины истошно завизжали, Вичкыжан и Семен бросились к егерю отнимать ружье.

– Я по обычаю! Так положено! – кричал Ижбулдин.

Когда суматоха несколько улеглась и хотели уже ехать, во двор вбежал Радий.

– Жаназар Светку увез!

Наталья, еще красная, возбужденная от свадебного угара, не сразу поняла, о чем идет речь.

– Ну что, купил глушитель? Предприниматель хренов! – воскликнула она резким, отрывистым как лай голосом.

Однако чересчур самоуверенный вид Радия насторожил Левинсона.

– Ты это чего, серьезно?

Радий кивнул.

– Сам слышал, как Жаназар втирал ей про житье в Казахстане.

– Может, он нарочно?

– Ага, нарочно… – просочилась между губ Радия улыбка. – У меня мотик на подъеме сдох, вот пришлось пилить пешком в гору. Подхожу к колхозному амбару, вдруг слышу – голоса…

До сих пор прислушивавшаяся тревожно к разговору Соня не выдержала. Зазвенела, как шкафчик, набитый столовым серебром:

– Дура Светка! Нашла когда сбежать. Сбежала бы завтра!

Левинсон, бросив на невесту укоризненный взгляд, вскочил на возок.

С криком: «Ах, чтобы я сестренку покинула!» Соня последовала за женихом, ничуть не смущаясь громоздкостью своего наряда.

Потом, сидя в возке и как будто придя в ужас от собственной решимости, она обвела подруг умоляющим взглядом.

– Кто с нами?

Подруги дружно принялись расходиться, как круги от брошенного в стоячую воду камня. Аленона посмотрела на Митю и Надю большими, словно черные солнца, глазами.

– Поехали?

– Ты чего, совсем с головой не дружишь? – возмутилась Надя, боязливо поправляя край короткой юбочки. – Я никуда не поеду!

Аленона шутливо толкнула Митю.

– Ну, а ты?

Ему, собственно говоря, было все равно. Главное, быть рядом с ней, слышать ее взволнованное дыхание, любоваться блеском ее очей…

– Я – да! Поехали.

Лицо Сони просияло.

– Левинсон, возьмем?

– Возьмем! Айда, молодежь, полезай, – крикнул жених, протягивая руку Аленоне.

Наталья наконец очухалась. Подбежав к возку, она схватила Соню за руку и спросила с запоздалой укоризной и раскаяньем:

– Ты, что, выходит, с ней заодно была? Знала, а матери с отцом ничего?

Соня поджала губы, не желая оправдываться. Тулвика, у которой давно язык чесался сказать «веское слово», поспешила ей на помощь:

– Пускай едут. Дело молодое. А вы следом с Вичкыжаном поезжайте.

Митя еле успел сесть на скамейку между Соней и Аленоной, как Левинсон хлестнул коней и возок покатился по улице.

* * *

Митя и Аленона визжали от восторга. Яркий месяц – круглый, пузато-фарфоровый, как заварной чайник, – плыл в небе. Черные очертания деревьев, посеребренные по краям, таинственно выступали из индиговых пространств ночи.

Левинсон, окончательно свихнувшись, встал, широко расставив ноги.

– Эй, залетные!

Замелькали прямоугольники окошек; слева неясным пятном пронеслась громада колхозного амбара, купы деревьев, почти сливавшихся с чернотой воздуха.

Наконец доехали до мостка через ручей. В этот момент в лунном свете возникла фигура в белом. Митя и Аленона вздрогнули…

– Левинсон, стой! – завопила Соня. – Это Светка!

Когда, сойдя с повозки, они подошли ближе, Светка, громко всхлипывая, бросилась сестре на грудь.

– Ой! Да ты вся мокрая! – воскликнула Соня. – Ты что, в воде была?

– Он… он… утопить меня хотел.

– Жаназар?! За что?

– Я вчера пакет с наркотой у него нашла. А Жаназар, наверное, испугался. Этого еще с собой, бандита, притащил из Уфы. Только Роза сразу отказалась с нами ехать, домой пошла.

– Вот гад!

В это время, наконец, подъехали родители.

– Ну и дрянь! Устроила свадьбу сестре! – закричала Наталья, соскакивая на землю с явным намерением вцепиться Светке в волосы. Тут девушка подняла голову и мать увидела, стекающие по ее прилипшим к вискам прядям, струйки воды. Это разжалобило Наталью настолько, что она ограничилась только одной оплеухой.

– На, выпей! А то замерзнешь! – сказал Светке подошедший Вичкыжан, протягивая запасливо припасенную рюмку водки.

Сделав несколько глотков, беглянка немного согрелась и перестала стучать зубами. Поехали обратно уже медленно. Завернутая в подарочные полотенца Светка выглядела очень жалко и с покорностью выслушивала все, что говорит ей мать.

Глава XV. Пожар

Аленона все никак не могла придумать, как так подобраться к старухе Тулвике, чтобы ведьма наконец «раскололась» и раскрыла тайну гибели Кощеевской дочери.

Между тем лето продолжалось. Каждое утро Митя и Анна с двумя литровыми банками и полиэтиленовым кульком ходили собирать ягоды. Джек, высунув язык, бежал за ними до околицы.

Малинник находился между смородником и рябинником. Он представлял собой остаток колхозного сада.

Грунтовая дорога, связывавшая Сатурнеево с Новодесяткино, проходила за лесопосадкой по восточной окраине деревни. В районе магазина она раздваивалась. Справа, окаймленный лесопосадкой из молоденьких пихт, американского клена и какой-то осиново-березовой мелочи, разворачивался пахучим квадратом смородник; слева –  пшеничное поле, которое окружали высокие, как ведьминские метлы, тополя.

Дорога тянулась вдоль смородника почти параллельно сверкающим на горизонте металлическим крышам Сатурнеево: ныряла на дно глубокого оврага, заросшего иван-чаем, пробегала мимо клина дикого луга, чуть окультуренного парой хилых картофельных грядок, огибала край выплеснувшейся из глубины оврага древесной поросли, почти на одном дыхании малинник и, постепенно вырождаясь в еле обозначенную в траве колею, уходила влево, к восковым кустам черноплодной рябины.

Мите не хватало трудолюбия. Промучившись час-другой, он бросал банку наполовину наполненной. Механическое скопидомство, совковый бытовой расчет (соленья-варенья; туша занесенного в Красную книгу сайгака из Западного Казахстана на балконе; сундук с картофелем в подъезде, чулки с луком; связки калины) угнетали его подростковый, жадный до приключений, мозг.

Наконец Митя заявил, что больше не будет собирать ягоды. Александр и Юра давно соблазняли его походом по северо-восточным окрестностям Альгино.

Мите, как самому старшему в компании, очень быстро наскучило изображать из себя следопыта и он предложил сходить искупаться на пруд.

В рощице на дне оврага между смородником и малинником они обнаружили старую черемуху с металлической сеткой на вершине. Александр сказал, что ее оставил Вова, когда был еще школьником и вместе с Валеркой и Левинсоном лазил по деревьям. За малинником, в тополиной лесопосадке, Митя увидел брошенный железный плуг, а также целую россыпь длинных железных гвоздей и скоб, выкованных в помещичьей кузнице. Потом, первым спустившись к пруду, он заметил выглядывающие из земли кирпичи.

– Раньше здесь была ограда колхозного сада, который после революции у помещиков отобрали, – пояснил Александр. – Блин, столько малины было! Ее в большие полиэтиленовые мешки собирали. Подойдешь, дырку на дне сделаешь – и пьешь.

Митя представил пульсирующую на солнце рубиновую жидкость, и ему сделалось завидно. Мать не разрешала есть только что собранную малину. Она говорила, что малина должна остаться на зиму.

Находившись, ребята отправились на пруд. Подслеповатое солнце нечетким бело-желтым пятном проглядывало через розоватое марево неба. Поверхность пруда напоминала огромное, покрытое слоем пыли, зеркало.

В воду прыгали уже голышом, с утопленной наполовину в глине тракторной покрышки. В это время по насыпи-дамбе проходили гордые отроковицы. Они делали вид, что им нет никакого дела до Мити и Александра, но как бы невзначай замедляли шаг, а потом, поднимаясь наверх под прикрытием сосновых стволов, оборачивались.

Однако Мите скоро надоело валандаться с малышней. И вот как-то вечером, когда он думал, как им с Аленоной разговорить Тулвику, к скамейке пришел Максим – как всегда подтянутый, в синеньких «Мальвинах», с отливающими блеском волосами и режущей холодностью белков.

– Ты чего так надулся, обиделся что ли? – спросил молодой человек.

Митя буркнул:

– Вообще-то ты бы мог не выставлять меня дураком перед Аленоной.

Максим, виновато вздохнув, достал сигареты.

– Я думал, ты уже забыл. Столько времени прошло. Будешь?

– Мать может увидеть… А, ладно, давай!

Табачный дым незваным гостем вполз в рот. От непривычки у Мити навернулись слезы. Максим, чиркнув огоньком, понимающе кивнул.

– Кури взатяг.

Митя попробовал, но у него ничего не получилось. Кажется, Аленона говорила о том, как нужно курить? И шах… Только при чем здесь какой-то шах? Может – шаг? Все получилось само собой, когда Митя стал просто вдыхать дым.

От первой же затяжки у Мити закружилась голова. В груди запершило. Когда Митя откашлялся, Максим дружески похлопал его по плечу.

– Ну вот, теперь другое дело. Теперь ты настоящий пацан.

Некоторое время они сидели молча, прислушиваясь к набегающему невидимыми волнами стрекоту сверчков в палисадниках.

– Слушай, да бабы не стоят того, чтобы время на них тратили. Вот то, что Тулвика знает – другое дело.

– Что знает?! – встрепенулся Митя.

– Про помещичью дочь, тайны разные там. Правильно вы с Аленоной это расследование затеяли. Может вам еще круче, чем в прошлый раз обломится. Я бы сам дождался, когда Тулвика расколется, только мне надо в город поскорее. Меня там дела ждут, серьезные пацаны. Понимаешь?

* * *

Деревенская жизнь шла своим чередом: тракторная станция разваливалась, работы не было, но сохранялось еще очень много колхозного добра. Макар удвоил расхитительную деятельность и теперь ездил домой на телеге, груженной половинками кирпичей, досками, дверными петлями, шиферными листами. Кто-то снял вывеску с крыльца сельсовета.

Однажды Митя помогал Альберту и Семену чинить забор. Работа близилась к завершению, когда во двор вошла Тулвика.

– Эх, нет у меня мужика, – сказала она, всплеснув руками. – Кто бы мне крыльцо подправил.

– Я! – закричали в один голос, уже видя перед собой пол-литра, Альберт и Семен.

Тулвика нахмурилась.

– С меня одного работника хватит.

После того как Тулвика ушла, между мужчинами завязался следующий диалог.

Семен. Ладно, ты оставайся, а я пойду.

Альберт. Накося выкуси.

Семен. Старуха меня позвала. Видел, как сперва в мою сторону кивнула? А ты пока забор доделай.

Альберт. Умный больно! Профессор, ты мне не указывай. Приду и доделаю.

Семен. Я только топор отнесу.

Альберт. А сам, значит, к старухе? Хорошо придумал!

Семен. Тогда вместе пошли. Чего Тулвика врет, у нее водки на десять человек.

Митя пошел посмотреть, как мужики будут чинить забор. Однако Тулвика сразу взяла его в оборот.

– Сынок, – сказала старуха сладким голосом, – пойдешь со мной в лес?

Мите вдруг стало немного не по себе.

– Зачем, бабушка?

– Узнаешь.

В это время хлопнула калитка и в заросший зеленой травой двор Тулвики вошла Аленона. Старуха захлопала в ладоши.

– Здравствуй, красавица! Давно тебя ждала.

Аленона шумно выдохнула.

– Уф, если бы не сказала, что за малиной иду в лес, Анфиса ни за что бы не отпустила!

Старуха подмигнула Мите.

– Она умная, только иногда говорит много.

От робости Мити не осталось следа. При появлении Аленоны он всегда чувствовал прилив неведомых сил и был готов на любой, даже самый безрассудный поступок.

Вооружившись корзинами, две из которых были сплетены из разноцветного пластика, а одна, старая, высохшая, из ивняка, они двинулись в путь. Митю вдруг охватила уверенность, что именно сегодня Тулвика откроет все, что ей известно о смерти Кощеевской дочери. Он шепотом поделился своим предположением с Аленоной, не забыв рассказать о последнем разговоре с Максимом.

Свернув с просеки, Тулвика повела молодых людей неизведанным путем. Сначала они шли на север, по небольшой, заросшей лещевиной и яблонями возвышенности, потом спустились во влажную низину. Справа, окруженное забором тростника, мелькнуло сияющее зеленовато-голубоватым светом, будто аквамарин, озерцо. Фиолетово-лиловые волны лесных колокольчиков подступали к корням деревьев, которые, как сосны на морском берегу, бросали длинные тени на торчащие из воды коричневые головки рогоза.

Мите пришло в голову, что Тулвика заставит собирать их какие-нибудь особенные травы, нужные для приготовления колдовских зелий. Однако старуха вдруг резко повернула направо, поднялась по пригорку, и Митя не заметил, как они очутились на заросшей кустами дикой малины опушке.

Тулвика, сняв корзину с руки, села на землю.

– Давайте пока передохнем. А я вам расскажу кое-что. Давно это было. Пришел голод в наши края. Сперва люди питались остатками муки, потом, когда муку доели, за лебеду принялись. А когда лебеды не стало – начали кору в воде толочь. Один человек решил: если останусь здесь – пропаду. Пойду, поищу поле, где, как старики говорят, растет многоколосковая рожь.

Вот сказал он об этом жене и двум детям – мальчику и девочке – и они, все трое, отправились в путь. Долго шли. На третий день, а уже темно было, набрели на какую-то избушку. А там – ни души. Заночевали. Утром просыпаются, видят – рядом поле, на котором растет многоколосковая рожь. Обрадовался человек, наточил косу, и пошел хлеб жать. Да с голодухи какая сила? Устал, прилег на кочку, и не заметил, как уснул.

И вот, явилась к нему во сне старуха – худая, как скелет, в платье-рубище. «Кто ты, – спросил человек, – бабушка?» Старуха рассмеялась. «Люди меня матерью ржи, Спорыньей зовут. Слушай, что я тебе скажу. Коси сколько хочешь, только трех колосков, что растут у самой ограды, не трогай!» Проснулся человек, повертел головой – никого. Встал, чувствует, хорошо отдохнул. Вот, за работу принялся. До вечера почти все поле скосил. Хотел домой идти, да подумал: чего хлебу пропадать? Скосил колоски, которые ему Спорынья трогать запретила. Наконец вернулся в избушку, чтобы похвастаться работой, а там его жена и дети – мертвые на полатях лежат.

– Бабушка, а почему спорынья – мать урожая? – спросил Митя. – Разве спорынья не сорняк?

Тулвика покачала головой.

– Правильно говоришь сынок, сорняк. А для чего Юмо сорняк создал? Чтобы человек трудился, мучился. Где смерть, там и жизнь.

– Нам в школе говорят, что труд облагораживает. И вообще, труд создал из обезьяны человека.

Аленона рассмеялась.

– Я в «Ералаше» видела. Один парень не хотел уроки делать и превратился в обезьяну.

– Нехорошо так говорить, – рассердилась Тулвика. – Человек от Юмо произошел.

Продолжение следует...