Возвращение помещика. Часть двадцатая

Однако еще до того, как Радий укатил за подержанным глушителем в Бирск, на пыльной дороге показался темно-зеленый куб передвижного магазина. Тонко, будто набирающие в оркестре силу скрипки, запели калитки. Несколько десятков пар глаз устремились на грузовик. Фургон, доехав до колодца, даже повернул назад, к зданию лавки. Наконец, изрыгнув клубы сизого дыма, он остановился напротив Макаровского дома.

Продавщица, некрасивая, с огромным, наполовину опустошенным, подсолнухом в руке, спрыгнула на землю. Водитель открыл ей дверцы фургона и помог вскарабкаться внутрь.

Первыми вместе с Митей к передвижному магазину прибежали Юра и Анжела. У Мити не оказалось денег – Анна ушла с утра в библиотеку в Сатурнеево – поэтому ему не оставалось ничего, как наблюдать за происходящим.

Юра и Анжела купили четыре леденца и одну шоколадную конфету с кофейной начинкой. Выскочившие из проулка Лапкас и Варас с какой-то сумасшедшей суммой в шестьдесят копеек разжились тремя бутылками лимонадного напитка «Буратино». Затем, держась за руки, появились Денис и Снежана.

Продавщица, порывшись в картонных ящиках, достала две банки с кривыми наклейками.

– Выбирайте, мальчики-девочки, березовый или мятный?

Денис, соблазненный зеленой жидкостью, выбрал мятный. Продырявив крышку банки заранее припасенным гвоздем, он тут же распробовал добычу. У сока оказался противный вкус, которого не могла заглушить даже чудовищная доза сахара.

Снежана купила бутылку виноградного сока производства Азербайджанской ССР и две пачки печенья «Юбилейное».

Подошла Тоня. Ее приобретения отличались основательностью: мешок макарон, мешок риса-сечки, мешок сахара. Затем одна пачка со слоном и пять пачек 36-го чая, два блока сигарет «Прима», три пачки стирального порошка «Лотос», шесть брусков хозяйственного мыла. Список замыкали приятные мелочи: парашютообразные мужские трусы и махровый халат.

Макар, как положено хозяйственному мужику, подкатил на телеге. Отправив трофеи домой, Тоня осталась возле фургона, чтобы насладиться своим триумфом.

Неожиданно появилась Аделаида. Она смогла разжиться только мешком сечки. Когда Аделаида стала возмущаться, продавщица объяснила, что они уже были в Утяево и Сатурнеево, а в Альгино заехали случайно. Аделаида ничего не поняла и, для приличия обматерив зятя, начала костерить Горбачева, который довел страну до ручки.

– Я вот тоже так думаю! – воскликнул неизвестно откуда взявшийся сильно нетрезвый Гера.

Затем, страшно кося грозящим вывалиться наружу левым глазом, он осведомился насчет спиртного:

– Водка есть?

– Нет.

– И куда только министерство советской торговли смотрит? – возмутился почтальон.

Аделаида кивнула. Вдохновленный ее сочувствием, Гера, значительно подняв палец, произнес:

– Мы должны показать нашему покупателю товар лицом!

Продавщица напряглась, а потом, завидев приближающегося к фургону Альберта, повернулась к Гере задом, чтобы достать ящик с сигаретами.

Тут накатило чуть не пол-деревни. Гера вдруг вспомнил, что ему надо запастись куревом и, шатаясь, стал протискиваться через образовавшуюся очередь. Обнаружив перед собой Веру, почтальон пошутил:

– Женщина, вас тут не стояло!

Вера обернулась и так сильно двинула его локтем, что Гера не удержался на ногах и, словно подрубленный столб, рухнул в пыль. Встав, он накинулся на продавщицу:

– У, христопродавцы! Сталина на вас мало, все налево продали!

Купив сигареты, Гера повеселел и даже похвастался, что первым в районе прочел «Капитал» Карла Маркса.

Вдохновленный собственной смелостью, Гера начал громко пересказывать сюжет старой киноленты, в которой рассказывалось о молодом человеке, пришедшем в кафе «Одуванчик». Герой картины, возмущенный плохим обслуживанием, требует жалобную книгу, но вместо этого влюбляется в директора заведения. Чтобы не быть голословным, почтальон сходил к ближайшему палисаднику за цветами. Продавщица без всякого восторга взяла довольно безобразный букет и положила его на пол рядом с весами. Однако, когда Гера, ошалев, захотел залезть в фургон, она ткнула его галошей в морду. Почтальон свалился на землю и тут же захрапел.

Закончив с макаронами и рисом, продавщица вытащила карамельки, незаменимые в производстве самогона, и образцы тканей. Малиновые, темно-зеленые, ситцево-горошечные рулоны выдвинулись из недр фургона, словно дула готовых выстрелить пушек.

Анфиса купила три метра самого дешевого ситца. Однако тут же прибежала обратно, выкрикивая яростные слова, что ее укоротили на пять сантиметров. Хотя продавщица была еще молодой и не заматеревшей, но принадлежность к могущественной корпорации работников советской торговли уже наложила неизгладимый след на ее лицо и душу. Подбоченясь, уперев толстые ноги в дощатый настил фургона, она сказала:

– Ты права здесь свои не качай! Тут тебе не базар!

Анфиса стушевалась, но, чтобы прикрыть свое поражение, прибегла к безотказному аргументу.

– Сама такая! Я Раису Габдрахмановичу буду жаловаться!

Продавщица встретила ее заявление с невозмутимым лицом и так шикнула на женщину, что у той начался нервный тик. Однако, в отличие от мирно посапывавшего на земле Геры, Анфиса не намерена была шутить.

– Дайте жалобную книгу!

– На! – крикнула продавщица, швырнув женщине какую-то тетрадь в полиэтиленовом переплете.

Анфиса издала торжествующе-угрожающий вопль. Однако при ближайшем рассмотрении жалобная книга оказалась «Материалами XIX партконференции».

Поскольку никто не хотел портить отношений с поставщицей материальных благ, истерика Анфисы пропала даром.

Когда Анна вернулась из библиотеки, фургон уже уехал. Митя, увидев, что мать пришла без книг, не мог сдержать обиды и взбунтовался. Он отказался пойти в лес за орехами. Анна попыталась обратить все в шутку.

– Если бы я книги по абонементу взяла, ты бы зачитался, и мы бы застряли здесь до октября.

– Ну вот и хорошо. Чего в Уфе делать? Надоела мне твоя школа! – выпалил Митя со сладострастным ожесточением.

Анна вздрогнула и изумленно посмотрела на сына, как будто увидела его в первый раз.

– Что с тобой?

Митя мотнул головой. Анна некоторое время обескуражено смотрела на него.

Когда деревня уже готовилась встретить стадо, неожиданно вернулась Лида. Словно почуяв в чем нуждается деревенское народонаселение больше всего, она привезла двадцать ящиков водки. Товар разошелся на ура.

Только Иван Петрович и Маргарита негодовали. Понадеявшись на Радия, они проморгали фургон.

Анна (Митя стоял рядом) не поверила своим глазам, заметив ящик с надписью «туалетная бумага». Она протерла глаза, но ящик не исчез.

– Это что у вас там такое, туалетная бумага, что ли? – поинтересовалась женщина.

Лида пожаловалась.

– Да вот, насовали в довесок. И что с ней только делать!

– Я беру.

Женщина сделала жалостливое лицо.

– Возьми хоть два рулона.

– Почему два? Давайте ящик.

От неожиданности у Лиды отвисла челюсть.

Весть о фантастической выходке Анны разнеслась по деревне. Тут выяснились самые разнообразные вкусы в этом, крайне деликатном, но от этого не менее важном, деле. Гера, как и подобает почтальону, обходился нарезанными газетами, библиотекарша – формулярами, Иван Петрович – школьными тетрадками, прочие лопухами и книжками разнообразного содержания.

Впрочем, все деревенские пришли к общему мнению, что горожане совсем рехнулись: покупать туалетную бумагу!

* * *

Вечером к Зое и Альберту приехали родственники из Ижевска: Тимур, рыжеусый мужчина сорока лет в коричневом костюме с крупными черными пуговицами и оттого похожий на жука, с дочерью Леной – беленькой тринадцатилетней девочкой, с узкими, плавно расширяющимися к низу, будто борта утюга, лодыжками.

Лена быстро подружилась с Митей. Она стала бегать от него во двор, потом на чердак. Когда Мите надоели догонялки, Лена стала учить его бальным танцам. Митя сразу заскучал. Он предложил сходить к Аленоне, но Лена только холодно пожала плечами.

– У меня в Ижевске итак куча подруг. Зачем мне какая-то твоя Аленона? Я лучше тебе сказку расскажу. Хочешь?

Митя пожал плечами.

– Какую?

– Про колобка. По-удмуртски.

– Ну, расскажи.

– Итак, жил-был колобысь. И вот ушел он от бабушки и дедушки. Вдруг навстречу ему волкысь. «Не ешь меня, волкысь, – говорит колобысь. – Я тебе песенку кажмэмэ: «Кашкизне, кашкизне по тракту!» Хи-хи! Правда, смешно?

Гораздо больше Мите понравилось наблюдать за тем, как Тимур выкладывает из чемоданов различные вещи – латвийские свитера: яркие, с необычными пластиковыми замками-молниями, сувениры, с надписями на латинице. Наконец Тимур вытащил из сумки что-то блестящее, сверкающее, как фрагмент причудливого сна.

– А на этих? – спросил Митя, показывая на две, украшенные разноцветными наклейками кассеты.

Тимур пожал плечами.

– А… эти? «Кино», «Алиса», короче, современная дребедень.

– Это не дребедень! – возмутилась Лена.

– Ладно, популярная эстрада, в которой я не очень понимаю, – не стал спорить Тимур.

Затем он начал говорить о различных советских магнитофонах: «Аэлита 102», «Беларусь 302», монопортативном проигрывателе «Джаз» (модель ПКМ 5), «Карпаты 202-1», «Легенда 404», «Меридиан 310», «Протон», «МЛ 6302», «Томь 305», «Весна 207», «Романтик».

– Самые лучшие – это «Весна» и «Электроника».

Хотя никто ничего не понял, поскольку из всей бытовой техники у Зои и Альберта была черно-белая «Зорька» и холодильник «Свияга» (у Анны дела обстояли схожим образом с несущественной поправкой на магнитолу «Игла» и тяжелый, как бомба, пылесос «Циклон»), разглагольствования Тимура завораживали. В них было что-то от заграничной жизни.

– Целую неделю ходили с Виталиком и его женой, Лаймдотой, по магазинам радиотоваров. Ну вот, приходишь, а там народу, народу. Одни мужики стоят. Продавец такой, прям бармен за прилавком. А на полках – они, родненькие, магнитофоны. Повыше портативные, в самом низу большущие, катушечные. Народ примеривается, изучает.

Когда стали покупать – на нас как на шизиков уставились. Значит, мы к прилавку, где розетки. Все проверили. А тут Виталик говорит: «Хочешь, я тебе тридцатник взаймы добавлю? Бери вон тот, с индикаторами уровня сигнала». Уже киваю, но вижу, Лаймдота на меня как на врага смотрит. Ну я Виталику говорю: «Нафига тебе нужны какие-то стрелочки? Бери без наворотов, главное, чтобы работал после падения со второго этажа!»

Отшутился, короче. Лаймдота сразу повеселела. А тут еще, когда я специально по такому поводу такси вызвал, даже заигрывать со мной начала.

Потом мы поехали в ихний ресторан отмечать покупку. Супы у прибалтов сладкие, так себе. Зато там у них есть новое блюдо, из Японии. Суши называются. Это, значит, берут вареное яйцо, вырезают желток и запихивают туда соленых огурчиков, колбасы, картошки, сверху майонез. Очень оригинально. А для мужчин, конечно, вариант под водочку с селедкой или шпротами. Для совсем гурманов кавказские – с черемшой, лавашем, фасолью и ткемали.

– А что такое лаваш? – спросила Анна.

– И ткемали? – поинтересовалась Зоя.

– Лаваш вроде лепешки, а ткемали соус из дикой сливы.

– Соус из сливы? – разочарованно протянула Анна. – Ну да, чего только грузины не придумают!

Тимур махнул рукой.

– Ну это ничего. Узнали бы вы что такое «вариант к пиву».

Альберт похлопал себя по животу.

– Я бы не отказался.

– Как сказать, это на любителя, – прищурился Тимур. – Берут, значит, сухарик, сырок «Дружба», колечко кальмара, а потом все это сверху присыпают табачком из «Беломора».