Мост, сплетённый из уфимских метелей

Книга Галарины Ефремовой «Мост через Галактику» — это не просто сборник стихотворений. Это протянутый над бездной светящийся виадук, сплетённый из уфимских метелей, майских ландышей, песочных часов и телефонных гудков, уходящих в вечность. Автор совершает невозможный метафизический опыт: превращает тяжелый, удушливый свинец земных утрат в невесомую бирюзовую пыль поэзии.

Визуальный сюжет книги, заложенный на её обложках художницей Ангелиной Пелешевой, безупречно рифмуется с внутренним содержанием. Лицевая сторона встречает нас кованым мостом, парящим на фоне бездонного звёздного неба — символом связи времён, соединяющим реальные уфимские улочки (Нижегородку, Цветочную) с космической вечностью, а автора — с её ушедшими близкими.

Переворачивая книгу, мы находим финал этой личной космогонии: хрупкая, заплаканная девушка в белом платье обнимает старинные песочные часы, внутри которых вместо песка струится мерцающая синяя звёздная материя. Время здесь — и безжалостный палач, забирающий друзей, и объект поклонения поэта.

Галарина пишет так, словно не сочиняет строки, а вытаскивает их из собственного сердца — вместе с осколками стекла, осенними листьями, дымом городов, музыкой дождя и поздней любовью, которая всегда немного похожа на прощание. Уже в предисловии возникает ощущение, что читатель входит не в книгу, а в туманную переправу через время. И дальше этот мост ведёт нас сквозь одиночество, нежность, смерть, искусство, память, музыку, города, людей — очень живых и очень ранимых.

Особенно поражает способность автора соединять космическое и бытовое. У Галарины Галактика соседствует с остановкой, осенняя вода — с разговорами о культуре, Орфей — с уличным дождём, а любовь — с болью повседневности. И всё это существует органично, будто именно так и устроен мир: человек идёт по земле, но внутри него вращаются созвездия.

В этих стихах много воздуха. Осеннего, ночного, музыкального. Воздуха, которым дышат люди, слишком остро чувствующие жизнь. Оттого даже самые резкие строки не кажутся жёсткими — они прожиты. Галарина умеет быть одновременно хрупкой и яростной, лиричной и публицистичной. В одном тексте она — женщина, ждущая любви, в другом — летописец культурной пустоты и человеческого равнодушия, а в третьем — почти мифологическое существо, несущее через мир свой внутренний огонь.

Особенно сильны стихи о памяти и утрате. Там, где речь идёт об Орфее, о друзьях, о людях искусства, ушедших навсегда, книга начинает звучать почти как реквием. Но удивительно — в ней нет безысходности. Даже в самых тёмных строках остаётся ощущение света, потому что сама способность помнить и любить здесь важнее смерти.

Поэтика Галарины напоминает поток северного сияния: вспышки образов, неожиданные ассоциации, нервная искренность, культурные переклички — от античности до рок-музыки, от японской графики до постсоветских улиц. Её стихи не выстроены по академическим лекалам — они живут по законам внутреннего дыхания. Иногда рвутся, иногда летят, иногда шепчут. Но почти всегда — попадают в нерв.

Читая эти страницы, ты словно идёшь по тонкому льду памяти. Автор не просто вспоминает — она отвоевывает у небытия лица, жесты и голоса. Сквозь строчки проступает нереальная, «айдольная» красота безвременно ушедшего прозаика Ильдуса Гимаева (Дусё), ставшего белым тигром с тёмно-голубыми глазами на вымышленной, спасённой планете. Сквозь них падает осенний дождь на улице Цветочной, укрывая сенью деревьев неприкаянную душу поэта Володи Глинского, ушедшего на тот берег Леты.

В этой книге поражает удивительный хронотоп: космический масштаб частной боли внезапно прошивается острыми иглами современности — неоновым шумом тайских лакорнов, клипами группы «Mamamoo», сетевыми драмами в Живом Журнале и мифическими корейскими лисицами-кумихо.

Это мужество оставаться живым, зная, что «любая любовь — это сено», но только поэт способен переработать его в «жизненное энергетическое молоко».

Титульный лист с живым инскриптом автора превращает книгу в исторический документ уфимской культуры. Подаренный мне на поэтфесте «Уфа — Айгир» в одноимённом горном приюте экземпляр навсегда впитал в себя воздух башкирских скал и больших высот. И служит мне благословением к моей литературной стезе писателя.

«Мост через Галактику» — это пронзительный, горький реквием по ушедшей юности и сломанным бурями соснам, которые вопреки всему упрямо выпускают к небу новые ветви-виктории.

Стихи Галарины — как сорные васильки на поле ржи: от них нет сытости, но они даруют смотрящему единственное — кусочек чистого неба, в котором смерти не существует.

«Мост через Галактику» — книга для тех, кто умеет чувствовать одиночество как форму космоса. Для тех, кто знает, что память может пахнуть дождём, музыка — спасать, а любовь — продолжаться даже после исчезновения человека.

После этой книги остаётся странное ощущение: будто долго стоял ночью на мосту над огромной рекой времени. И где-то в тумане ещё слышны голоса тех, кого мы любили.

Сладким послевкусием мне посчастливилось вдохнуть жизнь в стихотворение о данной книге и о творчестве Галарины в целом. Это чудесное озарение.

* * *

Над Нижегородкой — густая, сквозная темень,

И Самаро-Златоустовский старый мост.

Уфимское время зажато в тугие звенья,

Уходит по капле в бездну далёких звёзд.

А ты собираешь буквы из старой прессы,

Сшиваешь порванные ураганом дни.

В белом пальто проплывают чужие стрессы,

Но в твоём кабинете — гаснут опять они.

Там, на придуманной, бережной к слёзам суше,

Где ирисы майские выросли из стиха,

Спят не прирученные, ранимые наши души,

И память не кажется мелочной и глухой.

Тутси и Хуту, Шнуров, дорамы, лакорны,

Клип «Mamamoo», полыхающий хмурый рассвет…

Мир этот, в общем-то, сытый, фейковый, вздорный,

Ищет упорно в коробках бетонных ответ.

Но белый тигр глядит темно-синим глазом,

Из комы шестые сутки не пьёт ласкающих слов.

Володя Глинский укрыт сентябрьским атласом,

И ценник Бостон опускается в царство снов.

Ты не из тех, кто бросает за борт иллюзии,

Каждой обиде назначена строгая цена.

Сломанной соснами, выжившей Музой-стрижонком

В бирюзу облаков улетает твоя весна.

Пусть долбодятлы рушат мосты и ветки,

Капустный лист прибинтован к больной груди.

В этой космической, вечной, сквозной разведке

Твой васильковый венок плывёт впереди.

От василька не дождёшься сытного хлеба,

Он сорный цветок на краю проходящих лет.

Но в нём — кусочек пронзительного неба,

В котором смерти… не существует, нет.