Древние корни башкирской литературы. Часть первая

От такого искусственного «расщепления» и сокрытия национального художественного богатства мировая культура, естественно, не выигрывает: умножаются ряды как бы лишенных культуры, духовно обнищавших народов. Так, скажем, сравнительно недавно почти нечего было включать в школьные программы по башкирской литературе: национального литературного наследия, как утверждалось, не было, а писатели, выросшие после революции, были почти поголовно репрессированы в годы культа личности.

В 60-е годы прошлого века народу было возвращено творчество таких писателей, как Афзал Тагиров, Даут Юлтый, Имай Насыри. В программы вузов и школ вошли новые имена, духовная культура народа предстала богаче, многостороннее. Появилась национальная гордость – башкиры, как и другие народы, приобрели свое собственное художественное богатство, что заметно усилило интерес к изучению национальной литературы в одной концепции с литературами народов СССР. Стало укрепляться понятие «башкирская советская литература». Появились малые и большие исследования по истории башкирской советской литературы разных периодов. Так, например, в 1960-70-е годы силами ученых БГУ был создан двухтомный вузовский учебник «Очерки истории башкирской советской литературы» на русском языке, который охватывал советский период развития до 60-х годов. Почти одновременно учеными Института истории, языка и литературы БФАН СССР был написан другой объемный однотомник – «Башкирская советская литература», уже на башкирском языке (русский вариант издан в 1977 году).

Однако история национальной литературы, как показало время, вовсе не ограничивается лишь советским периодом. Появление в 1965 году монографии А. Харисова «Литературное наследие башкирского народа ХVII-ХIХ веков» для многих стало полной неожиданностью: выходит, национальное художественное мышление – достояние не только XX века, оно возникло задолго до революции!

Несомненно, создавая фундаментальный труд о литературном наследии башкир, А. Харисов проявил невероятную для того времени гражданскую смелость. Об этом красноречиво говорит и тот факт, что его докторская диссертация, защищенная на эту тему, пролежала без движения в ВАКе десятки лет.

В то же время, и после появления монографии А. Харисова нельзя было еще вести речь о восстановлении полной истории национальной литературы. Изучение литературы лишь с позиции классового подхода оставляло за бортом большую и, как правило, лучшую часть духовного наследия. Конкретно это проявилось, например, в судьбе великого эпического памятника башкир золотоордынского периода «Идукэй и Мурадым» и ряда других исторических произведений.

Однако нельзя остановить движение истории и развитие науки. Поиски истоков духовной культуры, выяснение «белых пятен» на отдельных этапах ее развития продолжались. Наиболее плодотворными для национальной литературоведческой науки стали последние десятилетия XX века. В 1990-х годах литературоведами республики была издана «История башкирской литературы» в шести томах. Если предыдущие издания были посвящены лишь советскому периоду, то этот шеститомник претендует уже на охват всей истории национальной литературы, включая древность и средневековье. Опираясь на весь этот опыт, коллектив авторов из БГУ впервые создал вузовский учебник «Башкирская литература XX века» (2003) на башкирском языке.

Однако сегодня еще рано говорить о полном восстановлении всей эволюции национальной художественной мысли. И в вышеуказанном шеститомнике в разделах, посвященных древности и средневековью, отсутствуют собственно башкирские произведения, привлекаются лишь общетюркские. Неужели и в самом деле у башкир не было собственно художественной жизни в эти периоды? Изучение древних эпических памятников, художественных текстов с позиции историзма, анализ их в межнациональной системной взаимосвязи со всей очевидностью доказывают обратное.

Действительно, сравнительное изучение взаимосвязей литератур и культур открывает порою неожиданные и интересные явления. Так, например, изучая древнеиранские памятники (в частности, «Авесту», священную книгу зороастризма), в книге «Видевдата» я наткнулся на указание зороастрийского верховного бога Ахура-Мазды первочеловеку Йиме построить убежище от надвигающихся страшных холодов (ледниковый период?) – городище Вар. При этом бог очень подробно объясняет Йиме размеры строения, его архитектуру. Все это неожиданно напомнило мне другое городище – Аркаим.

Вероятно, контактные (возможно, и генетические) взаимосвязи протобашкир и других народов Урала с иранскими (арийскими) племенами уходят во II-I тысячелетия до нашей эры. Все это ставит перед нами еще один важный вопрос: не переходят ли эти очевидные взаимосвязи и в литературно-культурную, духовную плоскость? Скажем, нет ли общих мотивов между той же «Авестой» и эпическими памятниками древности, например, эпосом «Урал»?

Первый шаг в сравнительном изучении «Авесты» и «Урала» в башкирской науке сделан в книге Н. А. Мажитова и А. А. Султановой «История Башкортостана с древнейших времен до XVI века (Китап, 1994). Рассмотрим эти взаимосвязи.

В сопоставлениях Н. А. Мажитова и А. А. Султановой много интересного, первичного. К сожалению, авторы используют при этом не весь обширный авестийский материал, а лишь одну из двадцати одной книг Авесты – «Яшты», собрание гимнов двум десяткам божеств зороастризма. Гимн есть гимн, там трудно найти мотивы эпического сюжета «Урала», не говоря уже о том, что у башкир нет такого богатого пантеона божеств, как в зороастризме. Да и повествование в эпосе «Урал» идет не на уровне богов, а на уровне первочеловека (это уровень первочеловека Йимы в «Видевдате»).

В то же время, если привлечь более полный авестийский материал, то легко убедиться в правоте тезиса названных авторов о генетической взаимосвязи «Авесты» и эпоса «Урал». Причем это не только внешнее сходство, но и общность концепции в вопросах миропонимания и мироустройства, общность сюжетных мотивов и исторических ситуаций; совпадение даже названий, имен действующих в обоих литературных памятниках героев.

Бог Ахура-Мазда, например, призывает первочеловека Йиму построить убежище, ибо «придут зимы, а от них смертельный холод». То есть сюжет «Видевдаты» отражает, видимо, начало ледникового периода. А эпос «Урал» отражает более поздние времена: «Что в тех краях суша есть, никто не знал… С четырех сторон окруженное морем, было место одно. Говорят, жил там старик по имени Янбирде со старухой по имени Янбике». Они пережили то время, когда «землю вода залила, и суши не стало». Скорее всего, описываются последствия таяния льдов – во всяком случае, эти события не говорят о «надвигающихся страшных, смертельных холодах», о которых предупреждал Ахура-Мазда первочеловека Йиму.

В остальном в сюжетных мотивах и концепциях «Авесты» и «Урала» – почти полное сходство. Так, в зороастризме дается последовательное и полное описание создания мира в течение года (365 дней) богом Ахура-Маздой. Этот же мотив создания мира, пусть и не с такой последовательностью и точностью, прослеживается и в «Урале». Главное сходство этих двух мировых памятников, конечно, в объяснении строения Вселенной и исторического процесса в целом.

Общей и своеобразной является в «Урале» и «Авесте» концепция основных героев, их роль в историческом развитии. Учение зороастризма прославляет сильную и здоровую личность, способную изменить мир. Именно поэтому зороастризм негативно относится к больным, калекам, духовно и физически отсталым людям и народам. В эпосе «Урал», как известно, также проводится идея сильной личности, сверхчеловека Урала, победившего смерть.

Таких параллелей, показывающих общие истоки этих двух великих памятников, можно приводить еще много. Корнями они уходят в восточные сюжеты, в иранскую мифологию. Скажем, Урал-батыр в каждой побежденной стране берет себе в жены одну из девушек этой земли. Иранское происхождение этой традиции, думается, не вызывает сомнений. Так поступают герои иранской мифологии, а также цари, принцы, военачальники в известных восточных произведениях «Шах-намэ», «Хосров и Ширин», «Искандер-намэ». В тюркской (и башкирской) мифологии этот обычай – редкость: видимо, у кочевых народов не было условий для содержания такого обширного гарема.

Кроме того, параллельны образы Зоххака (иранская мифология) и Кахкахи (эпос «Урал»). Кстати, фонетическое сходство имен «Зоххак» и «Кахкаха» можно отнести и к другим персонажам. В эпосе «Урал» это Янбирде (Йанбирде) и Янбике (Йанбикэ). В «Авесте» – Йима, Йамшид, Йавиште. Что касается имен Хумай, Хамрау, Гулистан, то они звучат в обоих памятниках одинаково.

Можем предположить в этом случае, что имена Йанбирде, Йанбикэ, Йима, Йамшид имеют единый корень «йан» («йэн» – «душа»). Сущность йан в зороастризме имела священное значение и ценилась так же, как разум, вера, духовность.

Когда заходит речь о возрасте эпоса «Урал», очень часты ссылки на такие отраженные в памятнике факты, как всемирный потоп, возрождение впоследствии человеческого рода. Эти факты действительно указывают на древность памятника. Но в эпосе находят отражение мотивы еще более древних времен. Скажем, Янбирде и Янбике, первые люди после потопа, не знают своих родителей, едят, как дикие звери, сырое мясо, пьют кровь... Есть намеки и на доисторические времена: возникновение гор (Урала), рек (Яик, Агидел, Сакмар).

Сюжетные мотивы, идейные концепции эпоса «Урал» и «Авесты» очень близки и кое-где даже совпадают. В то же время, между ними есть различия («Авеста» – до ледникового периода, «Урал» – после всемирного потопа). Отличаются они и общей философской концепцией, и системой образов.

Скажем, хотя эпос и держится на идее мистического дуализма (борьбы бога добра и бога зла), но в башкирском памятнике отсутствует религиозное начало, там нет образов богов и их пророков. Их функции в какой-то мере выполняют Урал-батыр и его сыновья. В этом смысле образ Урала концептуально более близок к греческому Одиссею, действия которого связаны с приключенческими путешествиями, схватками со злыми силами, победой над ними и установлением справедливых общественных порядков.

Одиссей – не создатель, а реальный человек, участник и свидетель изображенных в эпосе событий. Божественное же – вне деятельности Одиссея, это сфера Зевса и прочих богов, которые действуют в эпосе независимо от людей. Отсюда можно сделать вывод, что деяния Одиссея более подходят к условиям обозримого исторического времени, когда в миропонимании людей реализм начинает отделяться от мифологии.

Кроме того, вполне вероятно, что в начале формирования эпосов их названия означали не какую-то конкретную личность (Одиссей, Урал), а общие понятия («Авеста» – «апастак» – «знание», «учение»). Кроме того, в эпосе Урал выполняет функции первочеловека Йимы и в какой-то степени подменяет обязанности Ахура-Мазды, его пророка Заратустры. Именно поэтому в древности эпос, возможно, носил название не «Урал-батыр», а просто «Урал».

Очень важно и то, что концепция образа Урала не ограничивается лишь рамками его физического могущества, воинских подвигов. Это нужно ему для установления справедливости, мира. В остальном он выступает как Создатель, причем эта роль частично передается и следующему поколению – сыновьям Урала, которые образовали реки своего имени: Агидель, Сакмар, Яик, Нугуш...

Определение «батыр» к имени Урал могло быть присоединено позднее, в средние века, в связи с монгольскими и алтайскими общностями. Якутский героический эпос так и называется – «Нюргун боотур Стремительный». В подобных эпических памятниках, действительно, в первую очередь восхваляются физическое могущество, ратный подвиг, воинское мастерство...