Александр Банников. «Пятое измерение». Часть пятая

Заблудившиеся в уме

 

Тени вещей тяжелее вещей. На мне коченеет

тень потолка – и кожа моя превращается в наст.

Смешно объясняться словами – как с человеком –

с собою самим, ибо точно: кто-то из нас

 

не человек, а некто, родственный тени,

игра моего очертанья, забава светил…

Насколько ничтожно в пространстве ума мое тело,

настолько я сам бесконечен – не уследить,

 

и страшно не вернуться, меж звезд заплутавшись,

остаться в истории древнего мира, прогулку продлив,

увлекшись беседой о мире и людях с Плутархом,

слова чередуя с вином. Вино образует пролив

 

меж двух океанов, судеб и эпох, пространств и наречий…

Заблудшее в мыслях идут сквозь людей – и нет им оград…

Смешно объясняться словами – как с человеком –

с собою, достигшим края Вселенной, нащупавшим край.

 

 

Так век меняет век

 

Воображение – обочина ума, и не в чести,

а в лучшем случае – мишень увесистых зрачков зевак.

Но мир распался бы на то количество частей,

которое в себе он никогда и не подозревал,

 

когда б ослабла сеть – силок воображенья.

Не разум правит миром, если правит

им что-нибудь… Застынет летом пруд – и обнаженье

льда Китеж явит. Но свидетель не поверит.

 

И твердь земная с ревом в небеса уткнется,

дождь щебня хлынет, и песчаная щекотка

погонит к северу барханы. А спасутся

те, кто не верит ни во что. Немного – в черта.

 

Так век меняет век – слепой крови поверь,

она не младше жизни. А среди идей

овеществленных места нет. Есть дверь:

чтобы бояться – надо жизнь любить.

 

Так лучше не бояться.

 

 

* * *

Вместо неба – черная вмятина.

Запер дверь под залог на открытье.

Время кормится тиканьем маятника,

разбегающимся, как акриды –

 

не поймать… А мышечный тик –

механизм исчезновенья

неизвестно чего – вдруг затих…

Сон созрел – становится зреньем

 

предыдущих событий и жителей.

(У истории свойство – все в кучу… –

вес не вычесть из телосложения…)

Наши сны старше нас. Но не лучше.

 

Верим в то, что можем потрогать…

Сам прошел, где хотел – всюду, вроде…

Исчезает куда-то дорога,

будто мысль об этой дороге;

 

И молчание в полости рта

презирает словесную утварь…

Только верить во что до утра,

чтоб легко разувериться утром?

 

 

Ночной кумар

 

…В захолустном захолустье захолустного захолустья

живу я – захолустный-захолустный…

 

Ставень оконный мотнулся – как пушка в откате.

Ветер ветвь не согнул – слишком уж тощая.

Капля воду целует, стоящую в кадке,

до синевы – за целую вечность – затекшую.

 

Давно отжужжали слова, в паутине запутавшись.

Паук их высосал – и от тоски да бескормицы помер.

И тишина, как после выстрела пушечного.

Кого расстреляли – я толком не помню.

 

От скуки делю судьбу на труд, попойки, политику

(если прибавить нечего – займусь дележкой) –

на долю любви осталось с полбанного листика,

и то не любовь, а так… – физическая зубрежка.

 

Тут пятый – темный – угол по-вороньему каркнул,

а валенок спрыгнул с печи – да плясать давай…

Тогда я любовь поделил на труд, политику, карты –

осталось еще с лихвою – куда девать?

 

Но вакуум-ум как-то пуст по-греховному –

наверное, пайку души за ночь многолетнюю высосал…

Мне пулею, нешто, проситься к какому охотнику,

который он выпалит в небо после удачного выстрела,

 

прикончив грустного зверя – овдовевшую самку,

или самца без подруги, побитого в поединке?..

Но вот побежала – едва половицы касаясь,

на цырлах – латинскою речью и невидимой,

 

совсем непонятной – я где-то слышал однажды:

был стол и друзья, и незнакомая женщина… –

закваска вина и любви, убийства и похоти – жажда.

Я впился в нее исподнизу голодною трещиной,

 

и будто бы кровью чужою губы испачкал,

потом превратился в сплошные жадные губы…

А ночь, перейдя за третью – последнюю – пачку

сухих сигарет, пошла внезапно на убыль.

 

Но мерзкий язык – к потолку, а не к небу – подвешенный,

не может не вслух говорить о политике, Боге, любви.

Вот так – открываясь – душа становится внешностью.

И названо все – и движется день – как ледник.

 

 

После дурного сна

 

Через соломинку высасывает свет

остатки сна в зрачках. И вновь

настало утро. А вчерашняя постель

покалывает тело сеном снов.

 

День, ты смешон: уж скоро полдень,

а ты завяз в тенях, тенетах грязных.

Я не играю. Я – мешок, наполненный

гвоздями снов со шляпками боязни.

 

Здороваюсь с людьми. Я отгадал:

людей сближает изначальная неправильность

и жажда близости, когда

себя словами выправить пытаемся.

 

А глину лиц людских измяли пальцы

теней предметов – близких и далеких.

Ночь на осколки зрения распалась.

Углы усмешек встречных колют локти,

 

затылок, спину рвут на полосы.

Я ощущаю липкое и гадостное:

как встречный обернувшимся становится,

и влазит взгляд в меня – как градусник…

 

Пытаюсь быть приветливым и лживым,

посмеиваюсь тихо над собой.

Но чувствую как в теле моем жилы

вдруг застывают проволокой стальной,

 

и клонит в сон…

 

 

* * *

Мы с тобою – пастух и пастушка,

нам не надо крова и пищи.

Нету крепче связей преступных,

и любви, здравый смысл преступившей.

 

Мы с тобою, конечно – преступники,

обобрали людей так безбожно,

не прельстились только рассудком –

но умом полюбить невозможно.

 

Мы с тобою малостью сытые –

очень глупо, имея бесценное,

ему цену и меру отыскивать

и крошить себе под ноги целое.

 

Но зачем иногда – ненарочно –

замираем в оцепененье,

когда куры, клюющие крошки,

нам кудахчут: они, мол, ценнее.

 

 

Вместо прощания

 

Смиренье – место опоздавших. Вновь безраздельное вино

в моем стакане – я второго уж не держу который год.

Как из пращи – твое «прощай» – и даже не само оно,

а представление о нем – мы не прощались. И глагол

 

теперь так редко в речь мою приходит. И к тому же как

глагол несбывшегося времени – как призрак корабля во мгле

пространства мертвых. Но явил немой закон из-под замка:

«Кто мертвым призрак – тот вдвойне живой. Вдвойне».

 

Я вспомнил это потому, что есть ушедшие совсем.

Их дальний путь не осветить тычинкой поминальной свечки.

А я придумал для себя: умерший мне теперь – сосед,

и нас уже не разделяют ни пол, ни возраст, ни застенчивость.

 

А непомерное «совсем» – как все слова смешит и мучит

своей придуманностью полой – как вылет птицы из норы.

И все религии бесплодны – в них веры нету – потому что

Бог говорит не словом с нами – самими нами говорит,

 

а мы друг другу – знаки Божьи. Но знаку знака не понять…

И память – угольная строчка – «Чтоб тьму увидеть – глаз не нужно».

Атеистическая жалость к ушедшим – будто исполать

самим себе: как сострадать тому, чего не знаешь… Ужас

 

в том, что меж мертвых и живых нет никакого расстоянья…

А расстоянье между нами растет убыточным растеньем,

из ничего оно – как слух – цветок родило розоватый –

ожог крапивный… И «прощай» – как из пращи – раздельно

 

ночь выговаривает вслух дождем, спешащим по стеклу…

О, если вдруг заговорят предметы все – они утратят

предназначение свое: переживать хозяев – слуг

кого-то высшего, кто им дает смиренье, как отраву.

 

Окончание следует…