Александр Банников. «Пятое измерение». Часть четвертая

Сумерки

Ночь бледная. И тьмою день насыщен.

Прах оживает. А мечта набита прахом

Во всем одно и то же: так язычник

не отделяет жизнь от выдумки – и прав он.

 

Христианин не отделяет жизнь от смерти:

все, что взлетело – упадет. И тьму

очерчивает солнце – тень – снимает мерку

со всех, кто, напрягаясь, тянется к нему.

 

Успеть на вздохе – в сумерках божественных –

увидеть одеяния вещей – округлых, выпуклых –

что делает их женственнее женщины,

ведь на три четверти она – мужская выдумка;

 

как одевает липа древнеримский пеплум*,

как тень отбрасывает тень, неперемешиваясь.

И пусть потом – ничто. И даже пепла

нет от одежды. Нет и женщины

в осеннем трупе липы утром – как проржавеет

восток. – Я не увижу – взгляд мой мне не послушен.

Я думаю – я мыслю – я воображаю.

А существую ли? – об этом скучно.

__________

* Пеплум – женская верхняя одежда из легкой ткани в Древнем Риме

 

* * *

Наполнили – выпили – кружка – как чурбачок – эта кружка…

Потом я их долго искал, на звезды глядел в водосток.

Друзья, меня обокравшие, между собою не дружат –

им крепче родства и братания стало то воровство.

 

Ну надо же! Я зарекался хорошего больше не делать.

А имя мое стало клятвой для двух одиноких мерзавцев…

Ко мне наклоняется низко облака женское тело –

слезы обид моих к его белизне примерзают.

 

А правда, моя простота хуже их воровства?

Я их сейчас возлюблю – мы с ними враги по несчастью.

И долго из формочки страха заказано нам вырастать –

мы носим тяжелую воду в губах, будто лодка, щелястых…

 

Мой сон носит воду обиды. Мой день, будто холм, невысок.

И бьются, как рыбы сухие, глаза на песчаной мели.

Но облака женское тело тычет мне в рот свой сосок –

я пью незнакомые слезы – по вкусу они не мои.

 

* * *

Пока не замечаю, что сошел с пути –

есть небеса и есть свобода.

Но прикоснусь к тяжелым сводам –

они – неволя, выемка стопы.

 

Пока я не люблю – не занят долг, –

я – блюдо, испеченное томленьем…

В губах чужие губы каменеют –

я вспомнил, что любовь – глагол.

 

Во что я верю – на то я не надеюсь…

Измена – будто присказка – забылась.

Но сипло в мире тишина забилась,

как задохнувшийся младенец.

 

Прозрение – утрата гладких камешков,

пустые коконы упущенных капустниц,

как вычитание – прозрачных… Без напутствий

уходит друг, согбенный, будто жалобщик.

 

Я смысл сломал и время не наладил.

Осечкой истины все тайны спасены.

И сумасшествие – как ветка бузины –

цветет от скуки и подземной влаги.

 

Огромной пустотой отважно пуст,

я в паз послушно соглашаюсь лечь,

чтобы расти не выше ваших плеч.

Но я не помню небо наизусть.

 

Званый ужин

Сальери и Моцарт – акво тофана** +– злодейство и гений…

В стаканах вино – пустые стаканы – как взгляд в небеса…

Запой как экскурсия в музыку. Я приближаюсь – и этой

ненастною полночью должен все наверстать:

 

и Вену, спешащую в век позапрошлый, как из тенистой

на светлую сторону, где увертюрою «Флейты Волшебной» –

увертки травы; и морскую волну, которая любит заимствовать

девических прелестей формы в час утешенья;

 

и многое-многое: страны, эпохи, события, даже

тела. Но вживе достичь не стремлюсь, ибо глупо

мечтать и мечту воплощать – все равно, будто дважды

делать одно и то же… А я этой полночью гулкой

 

стану свидетелем таинств, сродни появленью сонаты:

как вдохновенные пальцы Сальери колдуют над колбами – завтра

быть званому ужину… Но на него я не зван – и в стаканы

вино на троих разливаю. Вот гости вошли и назвались

 

Сальери и Моцарт

__________

** Акво тофана – яд, которым, предположительно, был отравлен Моцарт.

 

Возвращение в лес

Как возвращенье из дола неладного,

дальнего странствия в отчее, истое –

лесная елань траву перелистывает,

и разгораясь – как птичьими лапками –

 

перебирает в пламени хворост…

Я по-другому чувствовал раньше.

Мир изменился, но это не страшно,

страшнее узнать в себе хворь, то есть хронос,

 

тобою живущий, твоим самым лучшим.

и вот я уже не умею быть жадным

голодным огнем – в перспективе пожаром.

Костер разгрызает сосновые сучья.

 

Но я и костер существуем отдельно.

Лес за спиной не читает в затылок

немую угрозу. И если застыла

мысль почему-то – то лишь совпаденье.

 

Так, совпадая в мире и в мыслях,

становится лес придуманным лесом…

Лес: я ему перестал интересным

быть – и поэтому выселен… Выселен

 

или ушло нечто… Лишь воронье –

усмешкою неба, да небо слепое…

И все-таки лес остается собою:

в нем время рифмуется со враньем.

 

Лесное

Гляжу в огонь. Трещат зрачки.

Горят сосновые столетья…

Зверь лижет снег. Кровоточит

его суровое наследье.

 

Из горла истина инстинкта –

как перепелка – рвется вон.

Кто зло чужое смог постигнуть –

тому не страшен этот огнь.

 

Зверь лижет рану. Аромат

своей крови с чужой сличает.

месть неразборчива в кормах –

себя собою насыщает.

 

А на зубах хрустит Луна,

течет желток, как нежный спазм.

И снова смерть удалена –

себя чужою смертью спас.

 

Но защемил глаза капкан

квадратных окон освещенных.

Что там внутри? Проникнуть как?

Мелькает нож – стальная щелка…

 

Гляжу в огонь. Текут зрачки

по разгоревшимся дровам.

И слышно, как скулит в ночи

Луна, прикованная к нам.

 

Трое и коршун

            И. Г. и С. Х.

Он вдруг парить стал без усилий –

его поддерживают снизу –

три взгляда в коршуна вонзились,

пространство в пирамиду втиснув.

 

Конец ее остер, как гвоздь.

Наткнувшись, коршун замер.

Решили трое: это гость

больного подсознанья,

 

и кто-то попадет в беду

или наложит руки…

Боялся коршун: отведут

с меня глаза – я рухну…

 

Но рябь подернула глаза их,

но иступилась мысль. –

И коршун больно исчезает,

как судорога мышц,

 

как будто сглаз подвергся сглазу…

Но он до смерти в их сетчатках.

Быть может, потому ни разу

те трое больше не встречались.

 

Полет шмеля

«Лето – тело глагола лететь».

 

Продолжу эту мысль: все лето, что летит

попутно запахам, ветрам тропами стародавними.

Литой налитый бок жука кружащего – латынь,

латынь летящих лапок, крыльев, стрекотания. –

 

Язык полета нами позабыт: слепень,

и непрочитанная птица – буква первая…

Я верю Ветхому Завету, что на пятый день

вода родила пресмыкающихся – верую

 

уже затем, что знаю: небо и рождение –

для птиц одно. И птица – птица только в небесах.

Но с середины августа – время приземления –

земля становится тяжелой… Скучно объяснять,

 

как делается то, что сам я не умею… Ужас

уж пишет на песке – к воде. Вода родила гадов…

И лучше обо всем на свете представлять. Но хуже

об этом говорить… Вот шмель летит. И музыки не надо

 

писать к его полету.

 

* * *

Сквозь мутный воздух – водяные знаки

грядущей осени – и времени неможется…

вот капюшон с мясистою изнанкой

откусывает голову прохожего,

 

попавшего навстречу мне. А сумерки

сгущают власть предметов над

воображеньем: тень трясущейся

осины мной наделена

 

моею же тревогой. На ущербе

бессильно зренье: чья рука безвестная

сжимает рукоять? – Но ощущение

опережает – сердце чует лезвие.

 

И тень, дрожа, бежит, как диаграмма ужаса.

Но знаю: ночью, днем, во сне иль вживе

страшней всего – вдруг обернувшись,

свои следы не различить – принять их за чужие.

 

* * *

Замедляется время, когда растрепанный куст

рябины, всю ночь проспавшей за моей оградой

и позабывшей спросонья ветра железистый вкус

и непонятные дереву мертвые формы грядок,

 

замедляется время, когда рябина в глаза

настойчиво взглянет – деревья становятся зрячими,

когда почуют знакомца. Но это нельзя доказать,

как мысль чужую увидеть. Взгляд умирает в прозрачном,

 

если только не выдумает цвет, объем и рельеф

Атлантиды подводной и строй небесных лесов.

А неприметное время – со второстепенных ролей –

в любом финале есть главное действующее лицо,

 

когда оно остановится. Невидимость – свойство движения

не только времени… Медленно рябиновый куст перекрестит меня.

А небо сегодня иное: будто на поле сражения

растет голубая трава сквозь ребра облака перистого.

 

Продолжение следует…