Александр Банников. «Пятое измерение». Часть третья

* * *

Ветвей не видно вовсе – в инее таком,

и сад – не сад, а сновиденье сладкоежки.

Кто это чудо дарит – тот кивком

карниза сбросил на голову снежный

 

холодный ком. Быть может, для того,

чтоб доказать: и красота законно

холодной может быть. Ответный мой кивок –

есть завершение приветствия знакомцев,

 

как говорится, шапочных. Полого,

рельефу подчиняясь, проистекает мысль, и вряд ли

случайно это: быть холодным

я не умею – снег простой, как все разгадки,

 

едва меня коснувшись, тает тут же.

И Смысл, и Бог, и Красота – все беззащитны

уж потому, что рядом – человек. А стужа

убежищем была им… Разгадал я – не взыщите.

 

Смотрит дождь

Как взгляд прозрачен, отчего

не озеро – а зоркая слеза:

дождь крупный – с глаз величиной –

на землю падают глаза.

 

Мне холодно от этих серых глаз –

в меня стекают, будто в лужу.

Я чувствую каплю: напряглась,

пробить стараясь кожу – капля в душу.

 

И потому, наверное, мне вверх –

как ни хотел бы – а смотреть нельзя.

Стекает дождь с холодных век.

А я боюсь: глаза – в глаза.

 

Стекает дождь в мутный ручеек,

остался на земле формою подошв.

А человек навечно обречен

смотреть под ноги, если смотрит дождь.

 

* * *

Жалоба – форма глупости, поэтому вся – наруже.

И столько скопилось прошлого – не видно будущей жизни…

Школьный курс геометрии исчерпан вот этой кружкой –

формой ее, но главное – содержимым:

 

сколько и что налито… а продолженье следует…

Мой изломанный путь совсем не таков – он кружен…

Потусторонний свет (свечку поставил слева,

чтобы письму помогала) пред сквозняком безоружен.

 

Ночи – без меня и без свечки – все, что остаться без слуг…

Можно позвать соседа – да угостить его нечем.

и невеликая радость: незачем жалобы вслух

произносить – у каждого есть их перечень.

 

И сердце опять такое… – как эпицентр восстанья.

Победа (читайте – смерть) на волоске капилляра.

И ежеминутная жизнь надо мной нависает,

чтобы напомнить мне: я – это очень мало.

 

Но я равняюсь себе – единственное постоянство,

которое утешает, будто в два пальца свистнуть…

Вот утро – не просто свет, но освещенье пространства,

в которую за долгую ночь смысл превратился в сфинкса.

 

* * *

Изнасилованный бессонницей зубрит Бальзака.

Прибегает к крайней мере – разучивает идиш.

А ты – если хочешь жить долго – не ищи бальзама –

делай лишь ту работу, которую ненавидишь.

 

И она продлит твою жизнь до бесконечности,

до того, что жить тебе станет невмоготу…

И уйдешь – но не лавром увенчанный,

свою тьму унося в еще большую тьму.

 

И последнее: подлость свою не уменьшишь

чьей-то подлостью большей – сдайся на милость…

Чему учит нас жизнь? – Содроганию шеи

под мечом палача, блестящим, как минус.

 

Было б скучно, когда этот меч понарошку:

как секира Луны, тетива без стрелы – горизонт…

Но так близок позор. А свет непорочный

только светлое скроет. Но не позор.

 

Лето последнего человека

Единственный – значит один – одинокий – однажды

знание – будто грех первородный – познавший,

 

что в мире подлунном, подземной вселенной

подобного нет – ему равного нет. И бесследно

 

исчезли сомненья во всем и во всех, потому как

исчезли и сами предметы сомнений и муки.

 

А грех первородный – в предощущении сладкий –

последнею каплею стал – одиночество в свалке.

 

И выхватив руку из мыслей своих – будто из пасти –

другою рукою острым кремнем – и по запястью,

 

чтоб боль испытать как испросить желанного тождества

с тем, кто второй – «мир минус я»… Только что

 

собственной боли могу уподобить чужое и дикое?

Шрам, будто веки, глядящего внутрь плоти инока.

 

Не будет сомнений. И боли не будет. Не будет столетья.

Раз не было лета. Или прошло так незаметно.

 

Чужие повести

Вчерашний день. Координаты: где-то, кто-то…

Глубокомысленный рассказ о чьей-то жизни,

по меньшей мере, не смешнее анекдота.

А что касается глубоких мыслей…

 

Будь это исповедь святой или гетеры –

сюжет сужается в ушном отверстии

в банальную прямую. – В геометрии

нет толщины у линии – невестина

 

загадка: ведь должна же быть тонюсенькая –

как паутина – плева, и не только мысленная.

Ан нет… А впрочем, это тоже исповедь –

как и другая – вдрызг. Но искр не высекла.

 

Лишь аксиома спальни: есть порок

всегда, где дева есть. И так же

учитывая, что в ней нет вины порой. –

И камень не виновен в том, что тяжесть

 

его порой убийственною стала для чьего-то лба…

И в воздухе повисли повести

о том, как обретают, потеряв. И, обретя,

теряют. По закону подлости,

 

который с постоянством гравитации

бесчинствует в пространстве нашем – как не наш:

где тверже – падаем, и пьем по пятницам,

чтобы увидеть воскресенье, но оно – мираж.

 

Мы у подлейших на крючках, будто подлещики.

Блаженных ловим сами на крючки и перлы…

И это тоже повесть, анекдот… И женщины

вообще-то нет. Исчез мужчина первым.

 

Истина бытовой травмы

Что из того, что все известно обо всем?

О будущем? – А ну, крутните шарик –

и сразу прошлое наверх вползет,

в минувшем будущее станет шарить,

 

отыскивая путь на вершинный полюс.

Его указывает логика ослепшая

и здравый смысл – труп смысла то есть…

Жизнь, вообще-то суть задержка

 

чего-то большего, что не понадобится вскорости.

Чем продолжительнее – тем это очевидней.

…

А перелом ноги – не чьей-то – собственной –

мне дал сюжет всего на четвертинку –

 

четверостишье то бишь… И сего-дня-истина

в том, что есть я и сломанная голень,

как два субъекта – перешеек гипсовый

тому порукой. И не здравый – голый

 

зад планетарный… Обо всем известно:

О будущем? – Крутнул я шар – … распластанным

нашел себя на нем. Из гипса

была нога. Я превращаюсь в статую?

 

Се неизвестно.

 

* * *

Обрюзгшая Луна глядит, ровно гуру.

Всегдашний вечер. – Будет через год

такой же точно, если не умру.

Вот мои ноги – каждая ведет

 

прямую линию – и каждая отдельно –

доказывая в духе Лобачевского,

что могут и прямые параллельные

там где-то вдалеке вилять и скрещиваться.

 

Но стоит мне напиться – и доказывать

перестают они – и я себя качу…

Геометр-гений не вот этою оказией

открыл закон сей?.. Все! Молчу.

 

И так вокруг игра теней, теней театр,

должно б веселый – потому не до веселья…

Назавтра, может быть, исправник-психиатр

задаст вопрос: «А вам не хочется спохмелья

 

поправить голову?» – С намеком на синдром…

Отвечу честно: А еще спохмелья что

желать потребно существу? …Эх бы в седло –

и в степь! – А там не страшен лобачевский-черт.

 

Текущий момент

                                 С. Х.

Остались ли силы еще на жалость и на пощаду?

А сколько ножей затупившихся в своем огороде посеял?

Если б меня битьем периодически не отягощали –

я легким бы стал, как ложь во свое спасенье.

 

После того, что случилось с людьми – не надо о совести.

Сама, обнаглев, придет, как юная нищенка.

Продержат ее до седин в местном отстойнике,

и в тридевятом царстве потом отыщется.

 

После того, что случилось с людьми – не надо о жалости,

при них говорить – сами опомнятся скоро,

когда прикоснувшись к себе – собою ужалятся,

а тело рассыплется и – расползется по норам.

 

Я этим проклятьем уже до кости обглодан,

и меж коренных хрущу – разгрызаюсь тяжко.

Для ссоры – как для любви – надо еще кого-то.

Вершит одиночеством мудрость. Блуд так же.

 

Я сам не вижу себя в веществе этом мутном.

Жить в обществе, быть одиноким – такое счастье,

которого больше, разве необходимость кому-то

в качестве друга, вернее – запасной части.

 

Пусть все, что творится сейчас – пройдет и застынет,

короче, сделает все, чтобы стать прошлым.

Сомненья гоню к винопою, будто гусей – хворостиной:

не надо спасать Рима, если Рим прожит.

 

Спасаю свое (куркуль) – что надо и что не надо:

в том жалость спрячу свою, а в этом – любовь.

Пожизненный срок – ерунда: находят же клады

через столетья, базальт вулканических лбов.

 

А лучшему другу – он стерпит – это ему ничего –

кого бережем – сомневаемся в тех… – лучшему другу

оставлю побои – ребро в форме лука разбойничьего,

свое одиночество за спиною скрещенные руки…

 

Бессонный мой друг, небожитель, скиталец площадный,

в страдании – Бог, а я и страдаю-то лживо.

Остались ли силы еще на жалость и на пощаду? –

Спрошу у тебя, как с перепою: «А жив я?»

 

Продолжение следует…