Александр Банников. «Пятое измерение». Часть вторая

Уравнение с одним неизвестным

 

Бесконечная пропасть неба, пока не появится птица

или с поверхности океана тихое облако не воспарит…

А мир – если судить по мне – вовсе не изменился:

не добр и не зол – но отзывчив. До той поры,

 

пока не утрачена связь. А все, что потеряно – не потеряно,

оно скрывается от меня в противоположном:

друг – в недруге, в Боге – боль… И я не стучу по дереву,

говоря о возможном конце, ибо и он возможен.

 

Знакомая смерть, повторяясь, стала числом. И если

служит распятье Христа деревянным плюсом,

то значит, что этот мир – уравненье с одним неизвестным:

Действительно ли искупила грехи наша смерть Иисуса?

 

…А мир остается прежним – неотвратим. Оказалось,

что зло и расплата за зло уравновешены. Незачем

пенять небесам, что невинные несут за него наказание.

Бог не лепил человека – Бог лепил человечество.

 

Но разуверился в нем – и скомкал глину животную.

Когда человек недолепленный Создателя вновь повстречает?

За что – за какие заслуги – приходит весна ежегодно? –

будто веселый палач без топора… Все сначала:

 

можно принять в темноте голову за булыжник,

и убедиться – об стену – в прочности этакой унии…

Наверное, появилось нечто – нечто, что больше жизни,

и просто люди ему имя еще не придумали.

 

 

Глубина-высота

 

Река в осенних узелках и желваках

перемогает бег воды устало.

Ей хочется тихонько полежать

на ложе дна – дождаться ледостава.

 

Ей дела нет до глубины, до темных створ,

которые закрыли доступ зренью.

И застывает усыпительный раствор –

вода затвердевает, будто зреет.

 

Но как затвор – отлажен и притерт –

изгиб: направо-вниз

                                 и по камням…

Все так знакомо, будто я – приток,

или река стремится сквозь меня.

 

И ей отягощаться сном не внове,

и лед нести, взвалив его, как горб…

А впрочем – нет, во мне иное:

два левых берега скрепили уговор

 

по центру русла – там, где потемнее:

чтоб ни случилось – правыми не станут.

Меж них течет незамутненное сомненье –

бери стакан – и можно пить стаканом –

 

оно лишь вздрогнет и умножится кругами…

На глубину – как на глазное дно –

тень птицы упадет, как острый камень, –

и сразу станет, как от зависти, – темно.

 

Так глубина следит за высотой,

морщиня время, будто бы моргнула.

И нет ей льда… И только ледяной

взгляд высоты навис округло.

 

О вечные враги! – Им мира нет.

И глубина кипит от зла на дне.

И если б это было не во мне…

И если не сомненье, что во мне…

 

Все то, кем я не смог, кем я не стал,

где не был я и где не рос –

в небудущих – небывших небесах,

где отрицательные числа звезд

 

не стали звездами – но как пиявки

высасывают кровь дурную – птичью.

Там – в глубине несбывшести, неяви

меня уже не ищут…

 

Там – в глубине густеющей материи –

свершенные движения застыли –

кунсткамера побоев. А потери

расплющились – как лица о затылки.

 

Разрыв растет – оказываюсь вне

разомкнутых пространств – своих двух половинок.

и если б это было не во мне,

я б знал: к кому пойти с повинной.

 

Или распить чекушку, накрайняк,

чтоб – как пятнашки – треп был глуп…

Но будто лодка – круто накреняясь –

зачерпываю небо – погружаюсь вглубь.

 

 

Жизнь минус время

 

1.

Замерла ночь полпервого, будто что-то хотела

сказать – и забыла. Окно черпает черною горстью

снег, которому можно придумать оттенок:

лазоревый, розовый, нежный, пепельный, горестный –

 

зависимо от настроения и дальнейших намерений…

Снег – бессмысленно белый – лежит на тропе, под деревьями –

и значит встали часы – механизм вычитания времени

из жизни – ничтожной величины по сравнению с временем.

 

Поэтому в формуле жизни результат отрицательный.

И если б не розовый, нежный, горестный, пепельный –

какой угодно оттенок, нераздельный с бряцанием

крылышек доспехов – то проще бы в петлю…

 

2.

То, что быть может только целым – по частям

я узнаю, не приближаясь к целому ни чуточки.

Быть может, человек с того и начался,

когда придумал имена несуществующему.

 

К примеру: небо, алгоритм, душа и совесть.

Вначале было имя – а потом дела и немощь…

И совесть стала небом – бесконечностью бессонниц,

в сравнении с которой Вечность – мелочь.

 

И совесть стала больше веры, потому что

не ждет вознагражденья и ответа

на этом свете и на том… А мучить

не перестанет ни на том и ни на этом.

 

3.

Ты любишь – тебе хвала и

все, что захочешь… Но слышишь:

если чего-то целого не хватает –

оно становится лишним,

 

его становится слишком много –

не удержать и не выдюжить…

Вот так и с любовью, так и с Богом –

лишь усомниться стоит единожды.

 

Так значит мера всему – сомненье…

…У каждого ночь своя. А я открываю счет,

ибо мечта о целом есть стремленье

к собственному ничто.

 

 

Закрываю глаза и…

 

Мухи – прищуры аур, предчувствие плена.

Тужится жилистый глаз в пальцах конвульсий,

чтобы незримое видеть – обыкновенно,

будто к рассыпчатой почве низко нагнуться,

 

или же сплюнуть в ладонь косточку вишни…

Мухи – летит в никуда плоть по частичкам.

Как в дырочку от зуба молочного – льется и свищет

мертвый двусмысленный свет звезд и чистилищ.

 

В твердых наростах Луна – удар булавы,

чтобы в сетчатку вживить очертания светоча.

Через ущелие боли моей головы

дует сквозняк прегрешений всего человечества.

 

Должен ж кто-то не спать, когда спят собаки,

косточку с мозгом-загадкой засунув под ухо.

И нелюдимые запахи молча запахли –

никто их не выкурит и не унюхает.

 

И тишина… Как молчание после острастки,

рот, провалившийся в мякоть безвольную, черную.

Не забывают предметы тени отбрасывать –

так отмирают конечности у обреченных,

 

так пустота вытесняет породы и нравы,

шероховатую тяжесть – бесплотная правда…

Сон вытесняет сознанье – глаза закрываю –

под веками возятся мухи – мухи распада.

 

 

Азимут конца всему

 

Небо – как бывшее небо – без черных предчувствий-ворон.

Возраст есть геометрия – измерение пройденного расстояния.

Часть прямой, ограниченной в пространстве с обеих сторон –

это отрезок – губы мои, неумеющие растягиваться

 

в приветливой глупой улыбке, хотя бы усмешке – векторе,

направленном к левому уху… Конец всему исповедуя,

слежу за собой посторонним – миру этому, веку ли –

гадаю: который рассвет меня поведет в преисподнюю,

 

меня – человеческую точку – без массы, возраста, индекса,

имеющую только имя, настолько материальную,

насколько мыльное пиво, выпитое с проходимцами,

материальнее водки, выпитой в одиночку.

 

Я так научился искать: что раньше казалось щелью

между ночью и днем, сейчас – вход в преисподнюю.

Смертельно серьезные люди (неведенье – грех-и-прощенье)

входят туда, по ошибке днем называя дно.

 

 

* * *

 

…Иго мое – во мне. Имя мое – нем.

 

Набеги моих бед – иго твоих обид.

Река дороги моей обнажает межень.

 

И каблуками толпы в лицо мое вбит,

врос корнями морщин щит усмешки.

 

Не разорву вервий самовосторженной черни.

В кругу смыкается круг – и взбесилась кровь.

 

Я – из темницы ножен. Лучше меч-отреченье,

чем курносая сила палаческих топоров.

 

Выбор – свобода цветов. Ноша ее легка.

Моей беспечной воде себя испарять не жаль.

 

На животе лежит – ободрана кем-то – река.

В комках упругой воды живут ознобы жал…

 

Иго мое – во мне. Имя мое – нем.

 

 

* * *

 

Ребенок кричит, родившись, чтобы Вечность аукнулась.

Ему откликается мир, перемирие, недоверие…

Из летописи человечества: человечеством движет глупость,

ибо в него сбиваться – это есть глупость первая.

 

И вот ее псевдонимы: религия, рада, империя –

все, что держится силой множественного числа…

Из летописи человечества: единоличник первым

тонет – в его ладье нету второго весла…

 

Странник – стило пространства. Встречающее: «Ко мне

спешит удивленный гость!» Но он – в измерении «мимо».

Еще не успели мозоли дорожных камней –

а путник уже убит в умах, единенных обидой…

 

Из летописи человечества: под надзором режим созвездий,

смена среди сред и эпох, инстинкты зверей – это мы же, но…

Старик, приходящий в Вечность, находит ее известной:

в ней бывшее человечество новой глупостью движимо.

 

 

Восьмой день творения – день первый

 

1.

Только Бог может сказать: Я – Время,

ибо Я равен Времени, Время – мне.

Мы – друг в друге.

 

Только человек может нарубить Время,

как кирпичи: 24, 365, 512640…

ибо он верит, что так оно есть, так и будет.

 

И только время, смеясь, начинает все снова,

ибо оно существует само в себе,

не уделяя себя для пониманья чужого.

 

2.

Однажды речные камешки подумали одновременно…

И человек их сделал многоточием…

Так они исчезли и вновь возникли в мире ином…

 

А человек, когда у него болит голова,

думает, что обрушилась Вселенная,

остановилось Время, пространство замкнулось в точку.

 

А это просто упали камешки, камешки, камешки…

Камешки впервые стали камушками в усталом уме,

не изменившись при этом.

 

Ребенок смеется, бросая гальку, считая круги:

один камешек стал много.

А как превратить много в один?

 

Став взрослым, он не поймет:

Так же не говорят.

И значит, так не бывает.

 

Но он забыл, что мир престал быть понимаемым,

когда о мире подумали,

этим его удвоив…

 

А это всего лишь Время

вернулось к точке отсчета

и вновь начало свой круг:

 

камешки подумали одновременно…

 

3.

Ребенок – это Время, чистое Время.

Становясь человеком, он прекращает Время в себе,

пока Времени не надоест это терпеть.

 

 

Время-ноль

 

Ночь. Монолог Луны. Скулеж собак.

Сверну цигарку способом забытым.

Табак, завернутый в скелет событий,

изолганных газетчиком – и есть табак.

 

Нет, в наше время папироса значит больше,

чем насыщенье этой папиросой –

материальный мор. Но есть ответы на вопросы.

Да не хватает на улыбку кожи

 

примерно столько, сколько нужно на перчатку.

К тому ж улыбка – щель, расход тепла…

И память пересечь глаза пустились вплавь –

сор времени плывет навстречу частый.

 

Укрой, ладонь! – Телодвиженье ставня,

иль лапкой сломанною машет «игрек».

Я, принявший условье диких игрищ, –

жить общей жизнью, ни во что свою не ставя,

 

имею право… влево… пополудни…

И, выпрямляясь по чужой подсказке,

как будто в бой – а череп вместо каски –

заранее забуду, что подумать.

 

Все потому: настало время-ноль,

когда любая мысль-поступок,

неверной будет. Но по дереву постукать

не забываю, выходя домой…

 

Испуганные люди. Ночь разбойничья.

А кто ответит на мое приветствие,

я третье «здравствуйте» – как будто новый месяц –

преподнесу – живи в нем, если хочется.

 

Продолжение следует…