Александр Банников. «Пятое измерение». Часть первая

 

* * *

Когда идут вперед – сгущают грудью, лбом

пространство. Позади – сплетня и гонец…

Но Боже упаси догнать свою любовь,

в пустых глазах прочесть не зрачки – конец.

 

Когда идут вперед – сшибают навзничь,

будто доброхота, решившего пресечь…

И падают ступени на головы сказавших,

что умный не пойдет вбочь следов предтеч.

 

Выходят из зрачков дороги все. И чьи

подслепые мозоли созреют на подошвах

и лопнут – то из них уставятся зрачки,

и съежится дорога – как под взглядом кожа.

 

Когда идут вперед – дорогу облегчают

дороге той, что вслед – как за водою жернов…

Проиграна в уме встреча до мельчайшего,

до родинки-дробинки, с рождения рощеной:

 

как грубо взять судьбу, на краю застигнув –

ей многое придется про себя сказать…

Но боже упаси свою увидеть спину,

и близких, отвернувшихся на больной закат.

 

 

Афганская ночь

 

Ночь по закоулкам строит рожи,

Бродят тени – постненькие пасынки.

Звезды не мигают насторожено

                                                   на прицеле.

На прицеле у опасности.

 

Слит с плечом моим ремень Калашникова.

Я есть продолжение курка.

А в России дочь моя калачиком

У жены уснула на руках.

 

А в России ночь живет для любящих,

свежим ветром затыкает щелочки.

Лягушатами ныряют звезды в лужицы

на обочинах дорог проселочных…

 

Чернота оскалилась разрывами,

Дернулся суставом отсеченным месяц.

Как ты притворилась поразительно!

Стой!

          Ни шагу, ночь!

                                    На место!

 

Твои тени неспроста здесь околачиваются,

завернувшись в ветер, будто в рубище.

Слит с плечом моим ремень Калашникова,

чтоб в России ночь жила для любящих.

9 августа 1985

 

 

* * *

Берега этих лет

круты и обрывисты.

Ты не можешь спуститься

ко мне

и испить.

Только ветер по травам

рыскает-рыскает.

Только ночь

на коленях полян синих

спит.

 

Коронованы мы

одною разлукою,

самодержцы всея любви и тоски.

Ты идешь вдоль теченья

по берегу хрупкому,

а в губах,

как в ракушке,

сон – светлый стих.

 

Родная моя,

тебе занедужилось?

Родная моя,

держися реки.

Ветра осталось

на две понюшки.

Разлуки осталось

на две руки.

22.06.86

 

 

* * *

Исподтишка вначале, робко

потрогал небо дальний гром.

Но отозвались в срубах бревна,

как потянули их багром

 

со дна реки. А воздух тяжкий

вздохнул глубоко – и не дышит.

Но поперхнулся от затяжки –

ударил в шиферные крыши –

 

то ветер твердый – будто мускул –

хвастливо вздулся – на, потрогай…

Капкан сердечный отомкнулся,

едва замешкалась природа

 

и равновесье потеряла…

Как падок до жестоких зрелищ,

междоусобиц трус порядка –

так я слежу в глазные щели,

 

как будто в скважину дверную,

бойницу крепости забытой.

А сам завидую, ревную,

что мне не бить и быть небитым.

 

Что есть для этого стихия

и обезболенный солдат

с глазами злыми и сухими –

чтобы сгореть, но не солгать…

 

Но если тело мое помнит

как рыба судороги жрет

ночь напролет меня, а в полдень

я жду того, что ночью ждет…

 

Уют, взлелеянную боль –

свое домашнее растение –

сменить на поле боя, бой?..

И словно из груди прострелянной

 

идет дымок от почвы влажной.

И, раздразненное грозой,

схватилось тело в рукопашной

с самим собой.

 

 

Ложе зверя

 

Стоит ли знать то, что мир – только в мире животных.

А у людей – «Царство зверя» – да простит Мережковский.

 

Стоит ли знать, что у льва львица котят не отнимет,

покуда не женщина, то бишь лжица… А в слове «отныне» –

 

доветхозаветная ложь: не было в мире явленья,

которое бы началось с «отныне». Как будто похмелье

 

запою предшествует… Зверя на ложь уложу, как на ложе.

Узнаю в нем утром себя – открытым – как сабля без ножен.

 

Пророчество ветхозаветное: проклятьем воротится знание.

Я знаю: мое место в прошлом. И знаю, что занято.

 

 

Досада вечности

 

Не благодарен никому за то, что я еще не спятил,

не находя в который раз на месте ничего.

Так, женская нога – всего лишь снятый

с нее чулок – и ничего нет под чулком,

 

что так мое воображенье расширяло-суживало-комкало…

Боюсь, в один из скудных зимних вечеров

я обнаружу в моей бывшей комнате

чужого старика – и больше ничего.

 

И мир не удивится этому. А самое смешное –

не удивлюсь и я, а стану стариком тем,

который чаще вспоминает о своей мошонке,

чем о прогрессе. А висящий по-стрекозьи

 

над ним предмет – бесплотный образ девы –

утешит лучше, чем успехи человечества.

Оставив птичье, общемировое «Где вы?»

исполнит воробей… Досада вечности

 

в упущенных минутах, в которые опять и

опять греху не предавался так, чтоб черти верещали…

И если после этого я все еще не спятил,

то что есть в мире, что могло бы опечалить?

 

 

Несбывающееся

 

И опять на рыбалке-неловле с крючка не срывается щука.

Но взамен ей – подводная мысль – мысль-неволя:

В это трудно поверить, но будущего не существует.

Все равно, что сказать: «У меня ни миллиона

 

ни рубля нет». Поэтому всем сокровищам будущим

равен будущий рубль… – Но не это суть важно.

В настоящем – считаю гроши… полной кружкой

нависает пенное небо, равносильное жажде.

 

Настоящее скудно, и впору уверовать в мелкое:

в то, что крест Иисуса в двухмерном пространстве вмещается.

И я требовать вправе… Но требовать не у кого –

лишь любить выраженье листвы – людское – печальное.

 

Потому я и верю всему, что со мной происходит во сне

для того, чтоб умножить прожитие – от преисподней до космоса…

Измеряется возраст количеством краткого «Не»,

возглавляющим все: предложения, действа, знакомства.

 

А всему остальному единая мера – бессмысленность.

Одинаковы наши слова, но отличен в них вложенный смысл.

Так однажды глубокая рыба всплывает, перышки выставив,

чтобы в небе увидеть косяк плавников – но не птиц…

 

А в уснувшей воде пятится дно и полощется

выражение неба – исконное – то есть закатное,

и на месте упавшей звезды – как от зуба молочного –

незажившая ранка – мое желанье загаданное.

 

 

* * *

 

Когда друзья случились ложными,

и языки, как плетки, вьют,

и если сердце размером с лошадь –

его седлают или бьют.

 

Когда так близко до рожна – и

за кругом круг, за кругом круг –

пусть лошадь вспомнит жеребенка –

и убежит из цепких рук.

 

 

Бродягам и заблудшим

 

Когда становится вокруг трехмерной лужей,

а дома – чай, тепло – ковчег,

о вас я думаю, бродяги и заблудшие,

и вам желаю обрести ночлег.

 

Вы бродите – от злости и до злости,

всех, кто в уюте и тепле, кляня.

И если я зевну – воткнется костью

проклятье ваше в горле у меня.

 

Но мне страшнее вас – заблудшему,

когда себя я утром обнаруживаю

между женой, собою и подушкою –

Вор в доме! Все к оружию!..

 

Я говорю свое, а думаю про ваше.

(Неотмываемо пилатово – умыться…)

Когда в вас в рост встает бродяжье –

вы вырастаете до звезд, до смысла.

 

Когда во мне бродяжье, неутешное

однажды встанет, сердце злобой выжжет, –

вы вспомяните душу мою нежно,

если окажетесь в тепле, под крышей.

 

 

Мысли мужчины за порогом зрелости,

или Пятое измерение

 

1.

Смеяться, выдумав повод, хотя б от мышиной щекотки.

А чтобы вспомнить хорошее – уснуть, и проснуться в детстве…

Я был – будто цифра «9» – ожиданьем чего-то.

Как выяснилось потом, это что-то – «10».

 

«Десять» – так неособенно, так посредственно.

Десяток – один из многих, первый только…

Тридцать прожитых лет – как подследственные –

ждут оправдания. Но я сам в них не вижу толка.

 

А если он все-таки есть, то вслух прискорбно назвать…

Недостижимая цель: учиться-учиться-учиться

тому – тому самому – что несколько лет назад

само собой получалось. Пример: хохотать без причины.

 

2.

Из чьей-то жизни чужой мне напомнил лучинную

копоть вкрадчивый вечер, закрашивающий углы.

Жизнь и жестокость: не важно, что из чего получилось.

Гораздо важнее, что жизнь учит жестокости и

 

умению ей подчиняться – как наступлению сумерек,

и находить красоту в скелете теней. Красота

к тому же совсем не нуждается в объясненьях рассудка,

к которому мы прибегаем, если тема пуста…

 

…Измена себе самому – возраст как знак указательный:

равное право имеют считать себя ближе к небу

и Богу иезуиты и атеисты – Создатель

слепил их без помощи рук… А кто в этом качестве не был…

 

3.

Утром, прежде чем скрыться, пауки закруглили

углы пространства трехмерного паутиной вчерашнею.

Я и мое отражение в зеркале – закурили,

отметили про себя, что упреждающие

 

меры четвертого измерения – времени – не напрасные:

можно прочесть это время с лица моего – ежедневно.

И потому, что не видел я настоящего паруса –

парус напомнил мне собственное движение,

 

когда я прошел от окна вглубь комнаты и забылся.

Так, горизонт поглощает ушедшее. Но научилось

пятое измерение – память – хранить события

случившиеся и те, которые не случились.

 

 

Вечная поэзия

 

1.

Отсутствие перспективы дает ощущенье покоя –

это нечто такое… – состоянье без горизонта.

Вот, к примеру, поэзия – выжила после такого!..

Следует, смерть для нее – это предел, нарисованный

 

мелком берцовой кости – очертание мета –

физической вечности, состоящей из лет.

А это уже не Вечность. Она – состоянье предмета,

которое продолжается, когда и предмета-то нет…

 

2.

Мы – в перестрелке страстей – будто в тире,

Наукой Любви величаем – как просвещенный Овидий –

отсутствие оной… А Вечность – истина мертвого мира.

Неправильные глаза живущих ее не увидят.

 

Стремится в Вечность строка. А жизнь без рифмы печальна

была бы – но с утром рифмуется наступающий вечер;

на землю падает снег уже мертвым, чернея лучами.

Но видим в полете – живой, и кажется нам, что он вечен.

 

Продолжение следует…