И ты стоишь пред вечности лицом…

Марина Улыбышева родилась в Павлодаре в семье военного. В детстве Марина мечтала стать балериной, занималась в танцевальном кружке, много читала. Будучи ученицей четвёртого класса, написала первое стихотворение, которое звучало так: «Олень скакал, что покушать искал, мох нашёл, поел и пошёл».

После школы окончила Омский Политехнический институт. Марина вспоминает, что во время учёбы с удовольствием работала в слесарной и столярной мастерских, её фотография висела на «Доске почёта». Вскоре поняла, что приборы точной механики ей не очень интересны, а больше привлекают поэзия и живопись.

В 1988 году Марина Алексеевна переехала в Калугу, несколько лет работала редактором «Калужского отделения Приокского книжного издательства». С 1994 по 2011 год возглавляла отдел культуры областной газеты «Весть», более десяти лет редактировала православное приложение «Калужский благовест». В 1991 году она получила второе высшее образование — окончила Литературный институт имени А. М. Горького, где училась в творческом поэтическом семинаре.

В 1992 году в издательстве «Советский писатель» вышел её второй поэтический сборник под названием «Художник и Марина», а ещё через два года увидела свет книга «Не птица». Стихотворения и статьи Марины Алексеевны печатались в «Литературной газете», газете «Истоки», журналах «Дружба народов», «Золотая Ока», «Наш современник», «Октябрь», «Сибирские огни», «Траектория творчества», «Фома», «Юность», литературных альманахах: «День поэзии», «Порыв», «Синие мосты», «Менестрель», и других. Марина Улыбышева автор поэтических книг, ряда детских книг и проектов издательств «Белый город» (Москва), «Издательский дом «Фома» (Москва), «Колобок и два Жирафа» (Москва).

_________________________________

Не стреляйте в пианиста…

Не стреляйте в пианиста, он играет как умеет.

Он и так довольно нервно машет раненой рукой.

И в поэта не стреляйте — он от чувств своих немеет,

когда бьётся и трепещет над горячею строкой.

Не стреляйте в это небо, в эту лестницу витую,

в этот замок, в эту память, свой ревОльвер теребя.

Не стреляйте в переулок и в аллею золотую,

а не то они сойдутся да и выстрелят в тебя

водомётами фонтанов, медным рокотом набата,

комаров очередями с тростниковых берегов,

пулемётною листвою, красным зёрнышком граната,

одуванчиковой пушкой и шрапнелью облаков.

Что тогда ты делать станешь? Как на мир поднимешь веки?

Удивлённый, просветлённый, что ты сделаешь тогда?

Как пойдёшь насквозь убитый и простреленный навеки,

утирая фраком слёзы? Слёзы горя и стыда.

***

Он смотрел как июль подгорает с боков

И как август на солнце жмурится.

Он носил ей в карманах куриных богов.

Но она была вовсе не курица.

Он её поджидал у базальтовых скал,

Где зарей небеса оплавлены!

И куриных богов он по водам пускал.

И рапанов со дна вылавливал.

А она всё ходила в дыму голубом

И качалась на море как лодочка.

А потом словно чайка махнула крылом,

Уплыла насовсем белым облачком.

Он солёные слёзы в солёном солил.

Он хотел умереть. Но проснулся.

И куриных богов он о чуде молил.

Но никто не воскрес. Не вернулся.

Лишь сиял в небесах непроявленный лик.

И край неба играл сердоликами…

А потом он смирился и даже привык.

И рапанов однажды выкинул.

 

Старая кофта

Тусклая лампочка. Тусклая жизнь.

Тихо наощупь за стены держись.

И пробирайся шажок за шажком

В дом, что как будто тебе незнаком.

Стены облуплены, выбит бетон.

Дверь издает непонятный субтон.

Сыростью пахнет, персидским ковром,

Мылом, известкой и пыльным добром.

Слева комодец, а справа постель.

В этой ли комнате прячется цель?

Цель мирозданья и смысл бытия?

Нет, не видать. Только кофта моя.

Старая кофта — на локте дыра.

В ней молодой я была, но вчера…

По полу свищет сквозняк-дуралей.

Надо укутаться, станет теплей.

 

Память

Новый люд зарю встречает.

Чает зрелищ, хлеба чает.

Ни за что не отвечает головой.

Масти бурой, масти карей

Пролетает пролетарий

На трамвае по булыжной мостовой.

Ничего не происходит.

Только рожь как месяц всходит,

И звезда звезду уводит в хоровод.

Да летит по краю света

Веста — вечная комета.

А чему она примета — кто поймёт?

Вор — в законе. Вождь — в бетоне.

Рыба в жёлтой речке тонет.

Все готовы к обороне и труду.

Труд счастливой сделал маму.

У неё дыра в кармане.

Завтра выйду из тумана — и уйду.

А куда идти — неясно.

Дар случайный, дар напрасный…

В поле всадник мчит на красном на коне.

Да идут по бездорожью,

По распутью, по безбожью

Дождь-калика или ангел в вышине.

***

Последний враг отравлен и зарыт.

Последний друг изветами источен.

И даль — чиста… И время — строить быт,

сажать сады и заниматься прочим.

А дел невпроворот — поди-ка, сдюжь,

зажги сердца отвагой трудовою!

Оркестр жарит похоронный туш.

И душно пахнет «Красною Москвою».

Теперь в эфире никаких помех.

Качает полдень веточки акаций.

Дверь распахнёшь — и разом стихнет смех.

И мир взорвётся грохотом оваций.

И ты стоишь пред вечности лицом.

И ширь, и глубь перед тобой мельчают.

…Но высь молчит и хмурится свинцом.

Безмолвствует. Молчит. Не отвечает.

***

Только смутное чувство одно:

будто вертится что-то, а вспомнить никак не выходит…

А кроме —

за душой — ничего,

что могло бы меня удержать в этом доме,

что вообще бы могло удержать…

Счёт нарушен: ни дня, ни числа не припомню.

Я устала сражаться с ускользающей пылью.

И, собственно, что мне

в беспорядке?

Любимый, мы больше не будем.

Подолгу

неподвижно смотрю в потолок,

в темноту без огня.

Я уже не живу здесь, а только ночую, по долгу.

Но уже этот дом

выживает из дома меня.

***

Среди бледных комнатных растений

сон твой так спокоен и глубок.

Я уйду сквозь каменные стены,

как вода уходит сквозь песок.

Ты проснёшься — отсветы от окон.

Сядешь у захлопнутых дверей.

Скажешь: «Без неё мне одиноко.

Впрочем, точно так же, как и с ней».

Я уйду и только голос колкий,

уходя, почувствую спиной:

«Без меня ей будет очень горько.

Впрочем, точно так же, как со мной».

***

В картонном домике твоём

жизнь протекает понарошку.

Но если сильно топнуть ножкой,

то рухнет тумбочка с бельём.

Так рухнет, грянет, как оркестр

струящейся токкатой Баха.

А я сижу в твоей рубахе.

И ни одной души окрест.

Фанерный дирижёр — трельяж

пространство делит на три части,

где трижды мы, смеясь от счастья,

Лозанну пьем, жуём грильяж.

Но жухнет время, как букет,

и осыпается извёсткой.

Трещит по швам уют неброский.

Скрипит, как палуба, паркет.

Пока ещё в руке рука.

Но в подполе — ты слышишь, слышишь? —

скребутся плюшевые мыши:

никак готовятся в бега?

Лишь мы, два битых воробья,

чирикаем так беспечально

про дом на камне, берег дальний,

откуда родом ты и я.

***

В кабинете, на диване, сидя или на бегу,

что-то как-то всё я мёрзну и согреться не могу.

Душегрейка ль прохудилась, полушубок не хорош?

Только всё идёт по телу то ли трепет, то ли дрожь.

Сквознячком ли потянуло иль морозец одичал,

или Данте круг девятый снова рифмой отмечал…

Проникает отовсюду, ночью сердце леденит

вечный холод, мрачный холод и тоска могильных плит.

И язвят воспоминанья, как иголки, всё острей.

Отыщи меня, мой Ангел. На ладони отогрей.

***

Господи! Взыщи меня из ада!

Пал мой дух, и свет во мне погас.

День прошёл — я ничему не рада.

Ночь прошла — я не сомкнула глаз.

Шевелю незрячими руками

по стене от двери до стола.

Воздух затвердел и стал, как камень.

А земля, как лодка, поплыла.

Этого ль душа моя хотела,

распуская пёрышки на свет,

наряжаясь в праздничное тело,

заводя будильник зим и лет?

***

День кончается. Время — задёргивать шторы.

Пусто, будто бы самое ценное вынесли воры.

Только крутит зима, дебоширит, сумняшась ничтоже.

Ледяною крупой, осыпая, как бранью, прохожих.

Век кончается. Зло приоткрыло непрочные дверки

и рвануло наружу, как чёрт из цветной табакерки.

Время тянет волынку: неважно — среда или вторник.

Будто в космос открытый выходит с лопатою дворник.

Но уже не расчистить дорог, не унять этой стужи.

Хуже некуда, но — завтра будет, действительно, хуже.

Мир кончается. Время — задёргивать веки.

И уже нет ни улицы, ни фонаря, ни аптеки.

***

Для меня во всём ты станешь

точкой осевой.

Мне вода в твоём стакане

кажется живой.

У тебя в руках всесилен

школьный карандаш.

Я взлечу к тебе на крыльях

на седьмой этаж.

Знаю слово, при котором —

лишь скажу его —

отомкнутся все запоры

дома твоего.

В темноте стены — воздушный

зеркала пробел.

Отразятся наши души

вместо наших тел.

Что разлуки? Что мне встречи?

Радость и печаль?

Если есть такая вечность.

И ни дня не жаль.

***

Господи, как же мне холодно и неуютно.

Как неуютно, и мутно на сердце, и смутно.

Дерево — дурень, река — недотыка, и камень — дурак.

Господи, как неуютно и холодно как.

Господи, с чем мне собраться и как мне согреться?

Как успокоить своё неспокойное сердце?

Как из глубокой печали, из праха восстать?

К белому молу,  причалу, пределу пристать?

Как же мы гордо живём и как ходим опасно.

Как же страшны небеса твои, Господи, как же прекрасны

в гроздьях свинцовых, в клубах облаковой резьбы,

не приклонившие ухо на наши мольбы.

***

Гурзуф*. Какой-то дикий аромат

глициний. Запах алычи и сливы.

Два облака на якоре стоят,

как будто в ожидании прилива.

Когда б и мне неведомо куда

уплыть, веслом рванув морскую поросль…

Блестит в воде прозрачная слюда,

и ходят рыбки стайками и порознь.

Немного грустно оставлять следы

на тёплой гальке мокрыми ступнями

и вынимать из радужной воды

зелёных крабов с тонкими клешнями,

и вспоминать (да можно ль позабыть!)

то княжеское имя, лоб жемчужный,

и знать, что так восторженно любить

нельзя и никому уже не нужно.

Диск солнечный заходит. Убран трап.

Отчаливает сон голубоокий.

И улучив момент, сердитый краб

крадётся к морю осторожным боком.

*Гурзуф — санаторий в Крыму