История одной исчезнувшей деревни. Часть третья

У нас в доме было две комнаты (передняя и задняя — ближняя к входной двери), сени, чулан, коридор, так что уборки хватало. Крашеный пол был только в передней комнате. Крыша была соломенной, дом снаружи был вымазан толстым слоем глины для тепла (такие дома в деревне были у большинства). На улицу выходили три окна с наличниками, перед домом крыльцо со ступенями, перед крыльцом лежал большой камень, который мы летом тоже мыли. В задней комнате было два окна, они смотрели в палисадник. Палисадник был огорожен изгородью из орешника. В палисаднике росли лук, помидоры, огурцы. В 1936 году появился палисадник перед домом. Мама принесла из города сирень и посадила в этот палисадник, сирень долго приживалась на новом месте.

С запада к стене дома примыкала конюшня, затем начинался двор. Двор был огорожен плетнем, а с северной стороны досками. Открытую часть двора отец засеял табаком. На чердаке дома хранились березовые веники для бани и для подметания. Справа от входа в заднюю комнату была большая русская печь. Вдоль окна стояли лавки, на них стояли ведра, чугуны. В углу стоял стол, он был некрашеный, но всегда тщательно выскоблен и вымыт. Над столом в углу висели иконы. Слева от двери была вешалка для одежды. В передней комнате все было покрашено: пол, стол, кровать, деревянный диван, сундуки. В углу висели иконы, на маленьком столе стояла швейная машинка. На стене висело зеркало. В комнате был самодельный шкаф с посудой и бельем. В передней комнате была малая печь «голландка». Часть комнаты была выгорожена под спальню, в спальне деревянная кровать с матрасом из соломы. За голландкой стояли мешки с лесными орехами. Помню, был случай. Орехи разрешалось брать только из открытого мешка, но в конце там уже остались мелкие орехи и много шелухи, тогда я проделала веретеном дырку в завязанном мешке и брала потихоньку орехи из этого мешка, пока не была разоблачена.

Часто нам приходилось носить маме в поле малышей для кормления, больше всех я носила Илью. Он плачет у меня на руках, рядом Петя идет, тоже устанет и плачет, у меня тоже руки отрываются. Сядем, отдохнем и дальше идем. В куклы я не играла, у меня всегда были живые куклы. Мама была передовицей в колхозе. Отец плотничал в колхозе, на полевых работах был мало, потом работал в пожарной охране. Летом была заготовка дров, корма и лык (кора липы) для лаптей. В нашей семье все дети были слезливыми, особенно Коля, а меньше всех — Нина.

Помню, как она однажды пошутила 1 апреля. У нас в доме одно время жили еще две семьи (квартиранты). И вот Нина каждому, кто приходит с улицы, дает таз, веник и говорит, что истопила баню и надо быстро идти мыться, так как народу много, чтобы успеть всем помыться до ночи. Никакой бани она, конечно, не топила. А наша баня была за колхозным конным двором, где всегда были люди. И вот они смотрят и удивляются, что это от дома Буреевых все идут в баню с веником и тазом и быстро возвращаются. Всех, кто вернулся, Нина уговаривала молчать и отправляла следующего. Осмелилась и с отцом так пошутить. Все кончилось мирно и смехом, это было 1 апреля.

Еще помню смешной случай с отцом. Когда он ходил в баню, он часто брал с полки в избе жидкое лекарство в бутылочке и натирал в бане поясницу, которая у него болела. На полке рядом с лекарством стояла бутылочка с фиолетовыми чернилами, и один раз он случайно вместо лекарства взял чернила. Освещение в комнате и в бане было плохое (коптилка), так что он не заметил разницы в бутылках, натер чернилами спину, потом в бане он, видимо, умывался и испачкал все лицо, но зеркала в бане не было. Мы сидели вечером дома, и вот когда зашел в дом этот фиолетовый негр, мы начали хохотать. Он ничего не может понять, а мы сгибаемся от смеха и не можем ему объяснить, наконец ему дали зеркало. Ох и проклинал он всех на свете, когда отмывал чернила!

Нина у нас была веселая и задорная, сочиняла частушки. Она не боялась высоты, залезала на конек крыши дома — смотреть гнезда воробьев, не боялась и темноты, часто выходила ночью смотреть овец и корову, когда было время отела. В 10–12 лет она страдала бессонницей, не спала по неделе. Училась она только на «отлично», память у нее была прекрасная, но читала она мало. После смерти мамы в 1942 году на ней было все хозяйство и семья, к тому же она училась в педучилище, я в это время жила и работала в деревне Крыкнарат. А ведь ей тогда было всего 17 лет. Спрашивала у нее, когда она все успевает. Она говорила, что очень внимательно на уроках слушала объяснения учителей, а во время опроса делала письменные задания. Схватывала все на лету, к 13 годам научилась вязать шапки, носки, кружева, к 17 годам научилась шить на машинке и много одежды для себя шила сама. Умела и хозяйство вести. Хлеб пекли с тертой картошкой (одно ведро картошки надо было натереть на терке). Помню, я пришла на выходной, она заканчивает ставить хлеб и собирается на вечерку, приговаривая: «Прощай, квашня, я гулять пошла».

Когда у нее начала серьезно болеть нога, ее было не узнать, она стала молчаливая и печальная. Ногу вылечить не смогли, она начала сохнуть и стала короче, это для нее был страшный удар судьбы. Все ее подруги разъехались на работу по другим деревням и в город. Педучилище тоже переехало в Белебей. Она меня стала просить, чтобы я устроила ее на работу в нашей деревне, зарплаты учителей были маленькие, и прожить в другом месте было очень тяжело: нужно оплачивать жилье, покупать продукты, одежду, обувь. А так у нее жилье и продукты были бы свои, а на зарплату она могла бы покупать одежду. Я пыталась ее уговорить уехать со мной в Крыкнарат, там было место учителя, но она говорит: «На что мы будем жить, если вся зарплата будет уходить на жилье и продукты, как одеваться?». Через неделю я принесла ей направление на работу учителем в Дмитриевку. До сих пор жалею, что не уговорила ее поехать со мной в Крыкнарат, может, тогда не закончилась бы так трагически ее жизнь.

Коля был маленьким, худеньким и плаксивым. Соску (марлю с жеванным хлебом) почему-то выплевывал, а пустышку сосал с удовольствием, но когда у него появились зубы, он перекусывал пустышку. Помню, как-то родители привезли ему с базара 10 пустышек, так он быстро их перегрыз, с тех пор его отучили от пустышки. Рос он медленно, всегда был меньше сверстников. Очень любил что-нибудь строить, конструировать. Помню, как с Колей Рыжовым они строили маленькие молотилки, веялки, телеги. Без спроса брали у отца стройматериалы и инструменты, за что попадало ему от отца. Учился он очень хорошо, стена в передней комнате была украшена похвальными грамотами Нины и Коли. После седьмого класса поехал в Уфу в ремесленное училище, затем поступил в Уфимский железнодорожный техникум. Ростом он был маленький, его даже в армию не взяли из-за этого. Учился он хорошо, а годы были трудные, и жил он только на небольшую стипендию. Из дома ему нечем помочь — жили бедно, да и некому. Не было уже мамы.

Илья родился в 1935 году, учился в школе, в первом и седьмом классе жил у меня в деревне Крыкнарат, где я работала. Было ему очень сложно расти без мамы, но он всегда стремился к лучшему и хорошо учился. Я и Нина старались ему помогать во всем. Потом он поступил в Белебеевский техникум механизации, жил на квартире, времена были тяжелые. После техникума его забрали в армию, а после армии он поступил в Московский институт механизации и электрофикации. Затем его направили на работу во Владимирскую область. Илья ездил в длительную командировку в Африку (Конго), что для нас, конечно, удивительно, никто из моих родных и знакомых не работал за границей.

Кофты из географических карт

В деревне я окончила 4 класса, сначала училась слабовато, но с 3 класса дело пошло лучше. Ученическая сумка у меня была сшита из холста, в 4 классе отец купил мне зеленый портфель, я стеснялась с ним ходить. Почерк у меня был плохой и крупный, но потом меня посадили с Катей Логановой, и через месяц я научилась от нее писать лучше. После начальной школы пошла учиться в Михайловскую школу, потом в Крыкнаратскую семилетнюю школу, которую закончила в 1937 году. Затем поступила в среднюю школу № 2 в Белебее и закончила ее в 1940 году. После школы поступила в Уфимский педагогический институт, проучилась там всего 1,5 месяца, и тут ввели платное обучение — 300 рублей в год (большие деньги по тем временам, один баран тогда стоил 30–40 рублей). Отец с мамой не в состоянии были платить, но они очень хотели, чтобы у меня было высшее образование. Я поступила на десятимесячные педагогические курсы, стала учиться, жить на квартире с Ниной, она училась в семилетней школе. Получала стипендию 110 рублей, за квартиру платила 40 рублей, на остальное покупали хлеб. Картошку приносили из дома. Редко было у нас в меню даже молоко. По окончании курсов меня назначили на работу в Крыкнаратскую семилетнюю школу.

Началась война. До войны с одеждой и обувью было плохо, а тут стало еще хуже. В дорогу домой и из дома (автобусов тогда не было) я надевала лапти, а в школу стеснялась надевать и ходила в старых тапочках. И вот мама «для молодой учительницы» сделала обнову — купила мне синюю трикотажную юбку и сшила две кофты. Материала для кофт нигде не было, она купила две большие настенные географические карты, вымочила, отклеила бумагу от тканевой основы, постирала и покрасила, так у меня получилось 2 кофты из карт. Потом за три ведра картошки она выменяла мне поношенные туфли 38 размера. У меня был 36 размер ноги, я набивала туфли бумагой и приходила в школу к своим ученикам. Проработала я там 10 лет учительницей по математике и физике. Жила и на квартире, и в школе в свободном классе или в учительской, легкой жизни не было.

После войны из деревни стали уезжать жители. Война разрушила многие семьи, у многих забрала мужа, отца, братьев. Чтобы выжить, люди уезжали в другие места, дома разбирали и перевозили, места бывших домов быстро зарастали травой, потом начал развиваться город, забирая к себе жителей ближайших деревень. Сейчас деревни нет, осталось только деревенское кладбище, где похоронены и мои родные.

Проработала я в трех школах 37 лет, с мужем построили дом, вырастили достойных сыновей. Пережила войну, голод и холод, много видела интересных людей, много видела трудностей, часто болела, но старалась не унывать, много работала. Жизнь была трудной и сложной, но я ни о чем не жалею, жалко только, что исчезла красивая деревня Дмитриевка, что стояла по обеим сторонам маленькой речки Ар-Елга…

Подготовила Оксана Кузьмина