Литературные мемуары. Часть пятнадцатая

Уфимское Болдино

Диплом выпускника матфака позволил мне устроиться в школу учителем математики. Работа не самая лёгкая, но она занимала только первую половину дня, вторая стала принадлежать мне, благодаря чему появилась возможность больше времени проводить за письменным столом. Я начал пробовать себя в прозе.

Моё первое прозаическое произведение напечатала в «Советской Башкирия» Галина Никитична Карпусь – тогдашний зав. отделом культуры этой крупнейшей республиканской газеты. Кажется, ей же я обязан публикацией дебютных стихотворений, что произошло несколькими годами раньше. Почему кажется? Что-то примерно тогда же было опубликовано газетой «Ленинец». А вот первая публикация прозы состоялась точно у Карпусь.

В дальнейшем Галина Никитична печатала практически всё, что выходило из-под моего пера. Ей я признателен и благодарен не только за столь плотное сотрудничество, похожее на покровительство, но и за ряд существенных поправок к первым двум моим прозаическим вещицам. Навык мой был ещё недостаточен, а она, в силу многолетнего опыта журналиста и редактора, имела намётанный глаз и набитую руку – и сходу внесла несколько точечных исправлений, в частности, в «Раннюю осень», которые я принял без малейших оговорок, и публикую с того времени этот превосходный рассказ в её, так сказать, редакции.

Художественный вкус, редакторское чутьё сделали Галину Никитичну первооткрывателем многих талантливых имён. В частности, она первой опубликовала Игоря Павловича Максимова, впоследствии признанного белорецкого Пришвина, чьи лучшие произведения достойны всех хрестоматий и антологий.

Большой удачей того периода считаю мой рассказ «Тополиный пух». Его тоже я по сей день включаю во все свои сборники. Рассказ прошёл многолетнюю проверку временем. В нём кроме телефонной будки – средства связи тех лет – ничего не устарело. А тема неразделённой любви и отсутствие признания у таланта до сих пор ранят душу:

– Ты и в самом деле очень живописна. Хочешь, я напишу твой портрет?

– Хочу. Мой портрет обойдёт все галереи мира и принесёт... тебе... славу.

– А когда я умру, – подхватил шутку Сергей, – ты издашь свои мемуары. Ты расскажешь удивлённому миру, какого гения не приметило человечество.

То было советское время. Тогда был строгий отбор, но подлинные таланты, как правило, прорывались в профессию. Сегодня же перед одарёнными писателями, художниками воздвигнута непробиваемая стена. Дорога открыта лишь бездарям да середнячкам, согласным обслуживать интересы правящего класса – буржуазии. Виною тому капитализм, чьи цели не совпадают с задачами искусства, из-за чего в аналогичную эпоху ушёл не узнанным даже сверхгений Пушкин!

Очень трогательно изображена в рассказе любовь: «Знала бы она, что Сергей её тоже вспоминает и так же, как и она, глядит на портрет. Он сдержал слово, исполнил своё полуребяческое обещание, каприз художника, сердца ли. Откуда ей было знать, что именно её портрет – единственное украшение его комнаты, что воспоминание о ней – единственное для него утешение в минуту грусти и душевного непокоя».

Двое встретились и расстались, хотя им суждено было быть вместе. Она это поняла не сразу, но лишь спустя время. И даже осознав, снова дала волю сомнениям: «Услышав короткие гудки, Сергей положил трубку, веря и не веря, что она наконец позвонила, и он не успел или не посмел выговорить то, быть может, единственное слово, которое она хотела услышать от него».

«Женщина всегда имеет право на выбор», – говорится в рассказе. И героиня следует этому и в первый, и во второй раз. Здесь же даётся объяснение поступку: «Красота и молодость – её сила и её же слабость. И что способно соединить их воедино? Страсть? Любовь? Безумие?»

Разделённые, он и она всё равно имеют шанс обрести друг друга, о чём свидетельствует отрытый финал: «Они оба стояли в растерянности, а за окнами, не то утешая, не то укоряя его и её, летел тополиный пух, этот летний снег – первый и последний в году».

Великолепный рассказ! Не правда ли? Кто ещё не читал, обязательно прочтите.

Особенно мне нравится в финале фраза: этот летний снег – первый и последний в году. Я первый и единственный из писателей, кто так сказал: поэтично, образно и при этом абсолютно точно. Это и есть высший пилотаж. Классика!

В рассказе упоминается памятник Борцам революции. Наверное, он и сейчас жив, если до него не добрались ретивые противники советского строя, тихой сапой убирающие любые напоминания о том благополучном и счастливом времени, в том числе – те, что исполнены в бронзе, граните.

Уфимский период – скажу так – моя первая Болдинская осень. Она продлилась ровно 20 лет. Из них одно десятилетие и один год я отдал школе, о чём, честно признаюсь, не сожалею. Как уже говорилось, школьный график оставлял мне ежедневно целых полдня для литературных занятий. Для писателя это главное – иметь свободное время для своего любимого труда. Оно у меня было! Более, чем в достаточном количестве! Неудивительно, что за этот период я написал целую книжку стихотворений, сборник рассказов и три пьесы, что тоже равнозначно полновесному тому. Болдино? Чем не оно?

В отдельности о тех или иных моих уфимских произведениях я расскажу вам в процессе написания данных мемуаров. Прямо же сейчас сообщу, что первые три рассказа армейского цикла, чем я особенно горжусь, как вы помните, были написаны в Уфе и здесь же опубликованы – в журнале «Бельские просторы». Вторая публикация или, наоборот, первая по счёту состоялась в Красноярске в тамошнем литературном издании «День и ночь».

Собственно школе я обязан двумя уже реализованными сюжетами – рассказами «Вика» и «Долгий короткий путь», а также несколькими идеями, которые ещё ждут своего часа. Второе из этих произведений возникло в моём арсенале ближе к переезду из Уфы в Москву. Первое же написано сравнительно недавно – после одного зимнего посещения всегда вдохновенного черноморского побережья.

Вика – действительное имя одной моей ученицы, чья трагическая судьба легла в основу рассказа. Прототипом учителя, конечно же, выступаю я. Прообразом писателя, естественно, являюсь я же. «Ни фига себе, даёт!» – возмутится какой-нибудь читатель, недовольный моим авторским раздвоением. Я успокою его: во-первых, ко мне не раз обращались как к писателю с просьбой написать о ком-то или чём-то; во-вторых, именно так и рождаются стоящие произведения – нужно знание вопроса изнутри, доскональное знание! Либо лично прочувствованное аналогично описываемому переживание. Во втором случае можно придумать сюжет, идя, так сказать, изнутри наружу. В «Вике» – обратное направление – от внешнего внутрь.

Я не придал значения резким переменам в этой неглупой и неленивой девушке, которая вдруг утратила интерес к учёбе. Я подумал, что это с ней временно и ненадолго. А оказалось: насовсем, навсегда. И только внезапная её гибель заставила меня посмотреть на неё другими глазами, результатом чего и явился впоследствии рассказ «Вика», целиком и полностью посвящённый ей.

Окончание следует…