Моя литературная жизнь. Часть тринадцатая

Об одном событии 2004 года нужно сказать особенно. Я познакомилась с Игорем Вишневецким, аккурат на старый новый год и на его вечере в библиотеке на Спортивной. Игорь надолго стал моим добрым американским русскоязычным поэтическим ангелом, каковым и остается. Едва вошла, обратила внимание на ДК и идущего рядом с ним по вестибюлю человека с мощной головой статуи в неновом замшевом пиджаке, однако очень достойного кроя и аккуратном. Это и был Игорь Вишневецкий. ДК и Вишневецкий разговаривали и прохаживались, как будто в девятнадцатом веке. Это особенная Игорева черта: где бы ни был он, возникает безвременье с оттенком русского серебряного века. В поэзии у него сильная тяга к “досознательному”, как он сам определяет, а мне на это возразить нечего.

Вишневецкий читал стихи об Африке, Америке, и о Доне. Африка в его стихах щипала глаза и была раскалена: ломкие, плотные строчки. Америка у него была совершенно такая, как я ее себе и представляла: стремительная, грубая, дикая. И глазами автомобилиста. Что мне мгновенно напомнило Моррисона. Дон и степи у Вишневецкого были сумрачны и полны суровыми тенями: строчки вились и волновались. Даже семейные мотивы становились прозрачными от этой скифской мощи, которая сквозь них просвечивала. Впрочем, поэтические опыты Вишневецкого не ограничиваются географией (которая огромна). 

На столике, на котором разложены были листки бумаги, молескин и авторучка, стояла бутылка хорошего кагора.

― Сегодня старый новый год, ― сказал Вишневецкий в конце вечера, ― так что я буду немножко…

Он хотел сказать “пьян”, но передумал.

― Я буду пить кагор!

Оказалось, что Вишневецкий знает мои стихи, передал, что и Месяцу они нравятся. Мне было даже неловко от такого теплого приема. Игорь уже в 2003 был опытный педагог, чем и зарабатывал на жизнь. С людьми он был как рыба в воде. Он и сейчас может обаять любого. На том вечере около стола сидело юное, не более двадцати пяти лет, создание идеального роста и идеальной формы, да еще в стильном платье цвета чайной розы, которое шло ей до зависти. Это была девушка Игоря.

Места, где проходили литературные вечера, нуждаются в подробном описании. Я еще не знала, что на свете есть группа “Культурная инициатива” и как она активна, но уже знала, что у каждого клуба есть свое лицо.

Начну с “Билингвы”, которая была в нулевых местом наиболее часто посещаемым и показательным. Система клубов ОГИ все же выглядела более респектабельно.

Я нечетко, но прошлыми ощущениями помнила “Турист”, располагавшийся как раз на полпути от метро к “Билингве”, находившейся не на самой Мясницкой, а в Кривоколенном. Сейчас на месте “Билингвы” тоже клуб, менее интеллектуальный, но с таким же большим количеством пространств, как и “Билингва”. Внутри “Билингва” представляла собою неравномерные соты с колодцем в центре. Основной зал с книжным магазином был первым слоем, а над ним располагалась любимая всеми посетителями галерея, на которой стояли тяжелые столики и стулья. Из галереи шли выходы в другие залы на втором, где проходили концерты групп, и на третий этаж, где иногда тоже проходили литературные вечера. Особенно, если был видеоматериал. Оформление “Билингвы”, если пользоваться современной архитектурной терминологией, сделано было в стиле супрематизма. Но я бы сказала, что это был китч-супрематизм. В целом, кроме огромных длинных окон, ничего замечательного в оформлении не было. С улицы по железной лестнице можно было подняться в помещение модного магазина с одеждой и всякими аксессуарами разных стилей. В пару к китч-супрематизму могу сказать, что “Билингва” была воплощением китч-интеллектуализма или попс-интеллектуализма, излюбленных нулевыми. Полагаю, термины “китч-интеллектуализм” и “попс-интеллектуализм” — слова, сами за себя говорящие. Первый фамильярен, второй у всех на слуху. Первый ищет Гоголя-некрофила, второй предлагает романы Виктора Пелевина.

“Билингва” было место было веселое, оживленное и сравнительно дорогое для меня. Как помню, что-то кроме кофе я там брала редко.

Проект ОГИ напоминал катакомбы. Кроме большого и малого залов (в малом, в основном, и проходили литературные вечера) было еще несколько помещений, но в литературной жизни они не участвовали. Концерты групп (я была на концерте Ника Рок-н-Ролла) проходили в большом, где была сцена и кое-какая аппаратура. Там часто выступал Леонид Федоров.

Трубы и голый кирпич в Проекте ОГИ были повсюду. На выступах стояли старые книги, собранные с миру по нитке. Еда была, кажется, дороже, чем в “Билингве”. В малый зал вели низкие небольшие ступени. Коридор входа украшала довольно странная мозаика, которая, при внимании на стены, не сразу замечалась. Столы и стулья в Проекте ОГИ перемещались сравнительно легко. По окончании вечера из столов составляли один большой, где располагался закусон, к радости выпивающих. Вынести тяжелый воздух помещения малого зала, если он был полон с избытком, было почти невозможно. Ну и само чувство подземелья, как ни гордись, действовало удручающе. Однако по интенсивности жизни и значению этот первый клуб системы ОГИ был вне конкуренции.

“Улица ОГИ” располагалась на Петровке, что служило для меня предметом шуточек, в подворотне на втором этаже. На первом был ресторан, где иногда тоже устраивались литературные вечера. Но преимущественно вечера проходили на втором. Ресторан был оформлен претенциозно: выкрашенный белой краской кирпич стен без штукатурки и черные светильники из мятого металла. Броско, впечатляюще. Но мне местный дизайн активно не нравился. Эти белые стены и черные светильники казались незавершенными: вроде и все на месте, а как-то не так. Вероятно, дизайнер устал или устроил истерику и прекратил работу. Зато второй этаж был хорош: просторный, светлый. Там по определенным дням было нечто вроде школы танцев, а иногда бывали и спектакли. Стены на втором этаже тоже были белые, а дерево столов светлым. Окна смотрели широко. Днем там было очень приятно находиться, но все литературные вечера начинались на закате или в темноте. Наиболее интересные вечера и встречи для меня проходили именно на “Улице ОГИ”. И я там многократно выступала.

Думаю, основная проблема выступающих в то двадцатилетие — 2000 по 2019 — была в наличии плохих фотографий с вечеров. Плохие фото не разместишь в сети, и они расстраивают. Так что голод на фотолетопись был сильный, несмотря на наличие фотографов с профессиональной аппаратурой. В 2013 я купила цифровую камеру и почти до 2018 активно ей пользовалась, пока не надоело. Были и местные фотографы, типа Анатолия Степаненко, на которого женская половина читающих едва не молилась, но он относился к поэтам как к плотве в воде, что мне и сказал:

― Поэтов фотографировать — это как на воду смотреть.

Вряд ли он имел в виду: бесконечно, как на воду и огонь.

Благодаря сравнительно дорогой технике у Степаненко получались летописные снимки, но людей он не любил, что на фото заметно. Однако ЖЖ, а потом и ФБ кричали в один голос: спасибо, отличное фото. Иногда у Степаненко и правда что-то получалось.

“ОГИ на Никольском” представлял собой ячеистое пространство из красного кирпича, довольно уютное. Там прошли первые вечера “Полюсов” от “Культурной инициативы”. Наш с Константином Кравцовым вечер состоялся в 2006-м. Обстановкой “ОГИ на Никольском” напоминал “Проект ОГИ”, но был намного уютнее и как-то веселее.

“ОГИ за стеклом” располагался на Новослободской, на втором этаже, и отличался мягкими крупными диванами. Именно там я вполне поняла, что наступила новая эра: кофе, стаканчиков и мобильных телефонов. В “ОГИ за стеклом” в нулевых часто проходили дискуссии на разные странные и модные тогда темы. Я здесь читала довольно редко.

“ОГИ на Зеленом” выглядел более патриархально, отличался обилием книг в стеллажах по стенам, забавными работами в рамках на стенах и тем, что искать его приходилось довольно долго. Здесь помню одну презентацию “Воздуха”.

Булгаковский Дом, перешедший позже под опеку Андрея Коровина, тоже был примером многослойного ячеистого пространства. Вечера обычно проходили в зале с буфетом, и часто было очень тесно. Обаяние этого места конечно играло свою роль. Потертые гардины, старый диван и некоторые другие предметы мебели создавали атмосферу почти театральную. Читающий поэт действительно находился между раскрытых кулис, как на сцене.

Помещение театра в полуподвальном помещении и бар жили своей особенной жизнью, однако довольно часто откликались на вызовы литературы. Вызовы были так себе, но — все же свои, и приятные люди. Так что ничего сверхординарного в Булгаковском не происходило.

“Дача на Покровке” была насыщенная винтажными предметами, а при этом сама жизнь заведения была очень модной. Вечера там проходили в двух залах: один с баром, ресторанного типа, для высшего общества, другой напоминал болотце или небольшой заливчик: душный и тесный. Там проходило большинство вечеров. Для сравнения: вечера Эдуарда Лимонова и Вениамина Смехова проходили в зале с баром, а вечера Андрея Сен-Сенькова, Инги Кузнецовой и Анны Глазовой проходили в заливчике. Вечер Ольге Седаковой тоже прошел в “заливчике”. В “Даче на Покровке” я выступала частно. Мне там нравились лестницы: скрипучие, зыбкие. И кстати уж, в отличие от системы ОГИ, в Даче был нормальный сортир.

“Дому Брюсова” в отношении поэтов повезло намного меньше, чем остальным заведениям. Во-первых, вечера там были частые и сравнительно бестолковые. Во-вторых, там как-то нелепо пили. Вероятно, потому что там не было ресторана. В-третьих, сотрудники как-то напряженно относились к поэтам. Но вероятно, с меньшим напряжением, чем в музее Алексея Толстого. К десятым годам литературный вечер стал синонимом сборища бездарных алкоголиков.

Музей Зверева, напротив, держал марку андеграунда, и там пили с размахом. Место это несколько раз на моей памяти изменяло свое лицо, но дух Зверевки не изменялся. Гости нажирались тут же, еще и вечер не начался. Это было в стилистике места, амбициозного и беспомощного, как все современное искусство. Но Зверевка была нечто вроде дома для поэтов.

Государственный литературный музей имени Даля довольно часто пускал под свое крыло поэтов. Это были и упомянутый уже Дом Брюсова, и особняк Остроухова в Трубниковском, где вечера проходили и на втором этаже, и в полуподвальном помещении. Но я там бывала редко, хотя и довелось там читать.

В самом начале нулевых я знала только Чеховку, Зверевку, Пен-центр, Георгиевский клуб и Проект ОГИ.

Продолжение следует…