В нем чувствовалась мудрость. Часть вторая

А вот исторические познания Филиппова были очень поверхностные, дилетантские и изобиловали ошибками. Например, Александр Павлович был убежден, что секретный договор между СССР и Германией 1939 года – это подделка горбачевского соратника Яковлева, пока я не принёс ему журнал «Вопросы истории», где были опубликованы с археографическим комментарием подлинники этих текстов, неожиданно «нашедшиеся» после августа 1991 года. Плохо он знал и остальную историю Отечества.

Постепенно главный редактор вернулся к прежним, положительным оценкам Рахимова-старшего и одновременно стал критически высказываться о коммунистах. К КПРФ он никакого отношения не имел и с ее структурами не общался: не буду гадать, почему так произошло. Отношение властей к газете сразу улучшилось, переезды практически прекратились, а когда администрация президента республики сдала в эксплуатацию очередной жилой дом в Сипайлово, Филиппов получил в нем большую квартиру, хотя в жилплощади, по его словам, совершенно не нуждался. Это жилье свалилось на него просто так, не к юбилею, не в связи с присвоением какого-то почетного звания, а исключительно по воле главы региона – возможно, по старой дружбе. К тому времени Филиппов был вдовцом, поэтому квартира была однокомнатной, но, говорил он мне, если бы у него в документах значилась жена, то квартира получилась бы двухкомнатной. Разумеется, в том доме «просто так» и бесплатно квартиры получили и другие люди, явно в этом не нуждавшиеся, которым наш хан решил безо всякого повода сделать такой подарок.

Со страниц газеты, как, впрочем, и других местных изданий, тогда лились славословия в адрес Рахимова, бравурные статьи о том, что республика по большинству экономических показателей занимает первое место в России и т. д. По-другому тогда было нельзя, оппозиционные средства массовой информации были почти полностью выкорчеваны, инакомыслящих жестко преследовали, местные законы были в приоритете над федеральными. На мой вопрос, каковы у «Истоков» границы дозволенного, Филиппов сказал, что ему разрешено критиковать всех, даже министров, но только не президента республики. Однако это право газета так и не реализовала, хотя иногда на ее страницах все же выходили относительно смелые материалы, которые другие коллеги-журналисты в своих изданиях напечатать не могли. Взять, например, упомянутую выше заметку Гайсы Хусаинова. Помню еще статью литературоведа Мурата Рахимкулова, основанную на материалах архива Степана Злобина, где была дана неофициальная оценка личности Мухаметши Бурангулова. Сейчас все не вспомню, но относительно острые материалы у нас проскальзывали. Иногда с Александром Павловичем по этому поводу беседовали во властных структурах, но мер реагирования они не предпринимали – то ли из-за авторитета нашего главного редактора, то ли знали о его давней дружбе с первым лицом республики.

Я не раз предлагал Филиппову: давайте поднимем острые вопросы писательской жизни, культуры (газета была органом Союза писателей, Минкульта и Минобразования), ведь там их немерено, но Филиппов не хотел. Фактически, «Истоки» были его синекурой, годами плыли по течению, выбирая места, где нет порогов и водопадов. Помню, тогда вышел библиографический указатель по истории республики, в нем было огромное количество ошибок и неточностей, многие важные работы вообще в него не вошли, зато в приложении были опубликованы вообще не имеющие никакого отношения к этому справочнику русофобские заметки. Я написал критическую рецензию, хотел опубликовать в газете, но Филиппов не разрешил: как мне потом сказали, он с мужем составителя этого указателя раньше часто употреблял горячительные напитки.

В дни одной из кампаний по выборам президента Башкортостана, а они все у нас были тогда до предела скандальными, Филиппов написал статью, где всячески расписывал достоинства главного кандидата, вспоминал, как они, земляки, в детстве вместе бегали по одним и тем же тропинкам. В 2003 году, когда я уже давно ушел из журналистики, «Истоки» опубликовали стихотворение Филиппова:

Вдоль по берегу лоза,

Да кусты смородины,

Слышишь, друг мой Муртаза,

Голос нашей Родины?

На следующий год этот друг присвоил Филиппову звание «Народного поэта Башкортостана»… Заслуженно? Как известно, «поэт в России больше, чем поэт», поэтому полагаю, что Филиппов получил это звание не зря, ведь он был не только литератор, но и общественник, хотя я не могу согласиться с некоторыми его поступками.

Работа в газете дала мне возможность познакомится с некоторыми деятелями местной культуры. В редакцию часто заходил краевед Юрий Узиков (1931–2010), сделавший карьеру на местной лениниане и даже получивший за это главную в то время государственную премию республики имени Салавата Юлаева в нарушение ее статуса. Эту награду, согласно официальному положению, дают за литературные произведения, книги же Узикова таковыми не являлись. Получив в нашей газете крошечный (других не было) гонорар, он сразу бежал за пивом.

А вот писатель Руслан Максютов (1940–2000) – это было нечто! Некогда один из лучших переводчиков с башкирского, в мою бытность он превратился в натурального бомжа. Приходил он в редакцию в неизменном болоньевом комбинезоне, который, вероятно, не снимал по году, естественно, примерно столько и не мылся. На голове у него была копна месяцами не видевших ни мыла, ни шампуня скатавшихся волос, в таком же состоянии находилась и его борода. Понятно, что беседовать с ним можно было или на значительном расстоянии, или в противогазе. Говорили, что его квартира в районе Телецентра – хуже общественного туалета. Насколько знаю, в итоге он ее продал чуть ли не за ящик водки, переехал на окраину города в коммуналку и вскоре умер.

И в годы работы в газете, и позднее я не раз был свидетелем массового пьянства интеллигенции, в частности, писателей. Читая тогда только появившиеся у нас работы по истории повседневности (есть такое направление в исторической науке), я одно время хотел попробовать создать нечто подобное на материале местной культурной элиты и спрашивал Филиппова: «Скажите, как раньше жили в быту писатели?» – «Да как жили? В основном пили», – таков был его ответ. Он признавался, что в молодости тоже пытался писать стихи, приняв изрядную порцию спиртного, ибо многие говорили, что на пьяную голову рождаются гениальные произведения, но «оказалось, что это совершенно не так. Протрезвеешь, прочитаешь что написал под градусом, – оказывается, ужас какой-то». Мне рассказывали, что в молодости Филиппов злоупотреблял, но в период моей работы в газете это было уже давней историей. Во время наших корпоративов он употреблял исключительно кипяченую воду, которая со стороны вполне смогла сойти за водку, и я ни разу не видел своего начальника даже в легкой стадии опьянения.

Призывая к добру, порядочности, честности (остальные качества можете добавить сами), большинство из деятелей культуры в жизни ведут себя прямо совершенно аморально: пьянствуют, заводят параллельные семьи, делают где попало детей, издеваются, вплоть до рукоприкладства, над женами и т. д. Поэтому я давно не верю большинству из них и их лицемерным сочинениям. Не меньшими лгунами являются и профессиональные историки, легко меняющие свои взгляды в результате изменения общественно-политической, идеологической и всякой иной ситуации. Так, сейчас на всех научных мероприятиях местные историки единодушно говорят о дате основания Уфы в 1574 году, хотя несколько лет большинство писали, что городу 1500 лет. И ведь, паскуды, прекрасно знают, что Уфа основана в 1586 году! Это было установлено еще в XIX веке, недавно уфимский историк Михаил Роднов опубликовал подробный историографический обзор проблемы и прямо сказал: все, вопрос решен окончательно – 1586 год и точка! Но дата 1574 фигурирует в указе главы республики и распоряжении президента РФ о праздновании предстоящего юбилея.

Но вернусь к годам своей работы в газете. Я уже говорил, что еще одним нашим сотрудником был писатель Борис Павлов. «Вот есть западники, а я – восточник», – говорил он мне. Родом Борис Николаевич был из Рыбинска, его семья эвакуировалась в Башкирию в годы войны и так здесь и осталась. Я помогал ему в похоронах его отца. Павлов был очень благодарен за то, что его семью у нас приютили, и говорил мне, что все переселенцы обязаны во веки веков благодарны за это башкирам: «Мы должны все отдать им за это, признать, что мы здесь чужеземцы, гости на этой гостеприимной земле, башкиры столько добра нам сделали, а мы это не ценим, мы им принесли очень много зла».

В годы перестройки Павлов увлекся экологической тематикой и превратился в одного из ведущих в республике борцов за сохранение ее природы, против промышленных предприятий, наносящих ей ущерб, с соответствующими статьями часто выступал об этом в «Истоках». Видимо, энергичная деятельность Павлова вызывала недовольство у промышленников, и в итоге Филиппова заставили его уволить. Сейчас не помню, как это произошло, скорее всего его просто вывели за штат. Но Филиппов, видимо, не хотел бросать своего старого друга, поэтому предложил ему ездить по республике, готовить заказные материалы и иметь с них определенный процент, кроме того, он мог печататься, получая за это гонорар. Но давать заказные материалы рекламного характера в малотиражную газету никто не хотел, а гонорары у нас, как и у большинства коллег по цеху, были такие, что их хватало разве что на бутылку пива Узикову. Поэтому положение у Бориса Николаевича Павлова было тяжелым, а помочь ему было некому.

С любившим поболтать на разные темы Павловым мы подолгу «точили лясы». В творческой среде эти, на взгляд стороннего человека, проявления безделья, очень важны. Они позволяют обмениваться мнениями по тем или иным вопросам, обогащают знания участников этих диспутов и т. д. Правда, мышление Павлова было больше бытовым, ждать от него широты и глубины кругозора не приходилось, высокие материи ему были абсолютно недоступны. Помню, я приобрел только что вышедший сборник избранных произведений не чуждого литературы Ролана Барта и пытался обсудить с Павловым одну из вошедших в нее статей, «Удовольствие от текста», но он воспринял ее название совершенно буквально, так что говорить с ним о бартовской «Смерти автора» я уже не стал… Конечно, Филиппов тоже не читал постмодернистов, но в нем чувствовалось то, что принято называть мудростью. Своим спокойствием, рассудительностью, основательностью он внушал уверенность. Я никогда не видел его сильно разгневанным, обозленным, невыдержанным. У него было еще одно качество, точнее, способность. Меня, раньше никогда не общавшегося с поэтами, первое время сильно удивляло, как он умеет мгновенно подобрать к любому слову рифму, сходу сложить на любую тему четверостишье. Вот что значит талант!

Как и в любое СМИ, к нам постоянно приходили, как сейчас принято говорить, люди с особенностями развития, приносили пачки своих обращений в ООН о том, что их прослушивают, просвечивают, облучают. Среди этих «особенных» завсегдатаем редакции был известный в Уфе в девяностые годы прошлого века мой сверстник, поэт Марк Коган. Знатоки поэзии говорили, что он писал довольно неплохие стихи. Марк был убежден, что я – родственник украинского президента Кучмы, просто ношу псевдоним, и он часто видит меня по телевизору рядом с этим политиком. А еще, оказывается, я, сидя в большом тазу, летал по длинному коридору здания, где тогда располагалась газета. В конце концов Марк повесился.

В 2000-е годы я виделся с Филипповым всего два-три раза, когда случайно заглядывал в «Истоки». Для меня газетная работа была уже в прошлом. Кадры редакции значительно обновились, издание приобрело стабильность, хотя по-прежнему тираж его был небольшим и многие об «Истоках» не знали. Я тогда заметил у Филиппова определенные когнитивные изменения – он уже терял нить разговора, не обращал внимания на то, что говорит собеседник. Курс издания был прежним – сеять, как вещал неизменный слоган на его первой странице, «разумное, доброе, вечное», но все также без резких движений.

Времена, тем не менее, менялись. Традиционную печать вовсю теснил интернет, где не было никаких моральных и политических ограничений, где можно было свободно обсуждать темы, которые старались замалчивать государственные СМИ, в том числе те же «Истоки». В итоге газета, не сыграв той роли, которую могла бы сыграть в обсуждении насущных вопросов культурной жизни республики, была переведена в электронный формат.

Проводить Александра Павловича в последний путь мне не удалось. Его смерть пришлась на дни, когда меня судили по нескольким тяжким статьям уголовного кодекса, судебные заседания шли практически ежедневно по несколько часов, так что выбраться с них возможности не было. Пару лет назад на Южном кладбище Уфы я на участке известных людей случайно наткнулся на его могилу. Вспомнил о годах совместной работы в журналистике, когда тоже пытался под его руководством сеять населению что-то, как считал, полезное. Вскоре после ухода Филиппова не стало и нашего бывшего ответственного секретаря Кондратьева, а несколько лет назад этот мир покинул Борис Павлов. «Истоки» давно уже стали во многом иными, но это, как говорится, совсем другая история.