В нем чувствовалась мудрость. Часть первая

В течении нескольких лет я наблюдал жизнь ее редакции изнутри, в ней приобщился к азам журналистики, более-менее научился нормально писать, познакомился с известными деятелями культуры. Первые постсоветские годы были очень трудными, и этот мой небольшой рассказ будет как раз о них. Я постараюсь не писать много о хорошем – об этом можно почитать в упомянутых юбилейных статьях, а сосредоточусь на том, о чем обычно не упоминают. Разве плохо поступил российский археолог А.А. Формозов, поведав о том, что узкий круг знает, а остальные не подозревают?

Я переступил порог редакции газеты в качестве ее штатного сотрудника в 1992 году. Ранее я уже несколько раз печатался в ней, поэтому главный редактор, известный в Башкирии писатель Александр Павлович Филиппов, без долгих раздумий принял меня в штат на должность собственного корреспондента. Конечно, если бы я был главным редактором, то никогда бы не взял на работу кота в мешке, не имеющего никакого жизненного опыта, никогда не работавшего в журналистике, да еще и довольно косноязычно пишущего. Но, видимо, получше кандидатуры у Филиппова на тот момент не было. Так началась моя недолгая жизнь в журналистике.

Коллектив редакции был небольшой. Ответственным секретарем являлся Дим Даминов (1942–1994), как я позже узнал – известный переводчик и поэт. Правда, я его лично не видел, он уже некоторое время тяжело болел и свои обязанности не исполнял. Чтобы как-то финансово поддержать его (как я уже сказал, время для бюджетников было непростое), Филиппов оставил его на этой должности, а фактически ответственным секретарем был Александр Дмитриевич Терещенко, ранее работавший в газете «Вечерняя Уфа». В составе редакции еще были писатели Газим Шафиков (1939–2009), Борис Павлов (1936–2020), машинистка и очень строгая бухгалтер, которую мы называли «самый главный редактор» – ее даже сам Филиппов слушался.

Моим первым редакционным заданием стало интервью с директором одной из уфимских школ. Филиппов поручил его сделать мне и Шафикову, который дорабатывал в газете последние дни. Мы встретились с ним на улице Карла Маркса недалеко от Центрального универмага. Я объяснил, что нам предстоит сделать. Газим Газизович ничего из моего монолога понять не смог. «Куда идти? Что делать? Зачем?» – спрашивал он. – Давай зайдем сюда». Он показал на продовольственный магазин. Зашли. Там был отдел по продаже разливного алкоголя. Газим Газизович купил стакан водки, залпом его выпил и сразу все понял: «Ясно, нужно идти в школу и брать интервью у директора! Так бы и сказал сразу». Правда, в итоге почему-то идти все равно пришлось мне одному.

Через несколько дней Шафиков уволился, а ответственным секретарем вместо Терещенко был принят новый человек. Дело в том, что Терещенко свои функции нормально не выполнял. Любитель крепких напитков, он почти регулярно срывал график выхода газеты (а издавалась она всего дважды в месяц), материалы, приносимые авторами (это было еще в доэлектронную эпоху, рукописи печатались на машинке и сдавались в бумажном виде), часто терялись. Причину таких потерь Филиппов мне объяснил так: Терещенко с собутыльниками (в частности, с Шафиковым) раскладывал на рукописях водку, закуску, потом заворачивал в них остатки и выбрасывал. Авторы приходили, спрашивали, когда выйдет их статья, а главред не мог ее найти. Большинство печатающихся были людьми пожилыми, в основном членами Союза писателей, людьми уважаемыми, поэтому такие казусы не лучшим образом сказывались на репутации газеты.

Поэтому Филиппов взял на работу ответственным секретарем журналиста Александра Андреевича Кондратьева. Это был профессионал своего дела. При нем газета стала выходить регулярно, потери рукописей прекратились, улучшился дизайн издания. Терещенко был переведен в корреспонденты, но статьи он все равно практически не давал. Филиппов сказал, что иногда от него все же бывает польза – например, розетку наладить или мебель перенести, тем более мы тогда часто переезжали. Жил Терещенко в Воронках (населенный пункт в Октябрьском районе Уфы), у него там было какое-то домашнее подсобное хозяйство, поэтому он по два-три месяца не приходил в редакцию даже за зарплатой, чем ставил в неудобное положение бухгалтера: она не могла из-за него закрыть ведомость и поэтому часто называла газету собесом. Раньше, когда Терещенко работал в «Вечерней Уфе», он, пока шел утром на работу, набирал материал для коротких, на несколько новостных строк, которые печатались отдельной колонкой на первой странице. К отпуску на таких уличных спонтанных новостях он зарабатывал на нормальный отдых, однажды даже смог на такие гонорары съездить в Болгарию. Александр Дмитриевич был человек неплохой, вреда никому не делал, но любил зеленого змия и очень мало работал.

Настоящей душой, лидером нашего маленького творческого коллектива был Филиппов. Известный в республике писатель, поэт, журналист и общественный деятель, он в свое время являлся членом Совета по связям с иностранными писателями и правления Литературного фонда Союза писателей СССР, депутатом Кировского районного совета Уфы, членом Президентского совета Республики Башкортостан. Это был человек мудрый, имевший большой жизненный опыт, он даже обладал определенной харизмой.

Мустай Карим как-то сказал о нем: «Александр Филиппов – это наш поэт, поэт Башкортостана. Я его считаю более башкиром, чем некоторых даже башкирских его собратьев. Он, безусловно, принадлежит в равной степени двум народам – русским и башкирам». Александр Павлович очень много сделал для башкирской культуры, переводя ее поэтов и прозаиков, но сам, безусловно, ощущал себя русским, это чувство у него не было размыто, но и не было чрезмерным. Не знаю, делал ли он башкирские переводы с оригинала или по подстрочнику. Ходили слухи, что Филиппов говорит и читает по-башкирски. Речь его на этом языке я никогда не слышал, про чтение же он говорил, что ему это трудновато – значит, язык он все же в какой-то мере знал, возможно, на уровне A2 по системе CEFR. Как-то рассказал, что в свое время ему дали для проверки (к сожалению, уже в корректуре) выполненный Газимом Шафиковым перевод «Урал-батыра» для первого тома русского издания «Башкирского народного творчества». Филиппов пришел в ужас от качества работы и написал свои замечания. Перевод вышел без их учета, но Шафиков после этого год с ним не разговаривал. Вообще-то, с Шафиковым они дружили всю жизнь, посвящали друг другу стихи. Филиппов как-то сквозь пальцы смотрел на крайне русофобские перлы своего сотоварища, которые тот нередко выдавал в годы расцвета местного суверенитета. Однажды я спросил Филиппова и об этом. Александр Павлович признал, что такая проблема есть, что раньше Газим, как и Айдар Халим, писал исключительно лирику, а сейчас у него прорывается вот такое. Этим разговором все и закончилось, взаимное признание друг другу в любви продолжилось. Кстати, власти были в этом вопросе поосторожнее – тираж большой и довольно одиозной публицистической работы Шафикова «Крючья под ребро», кажется, в Уфе не продавался, а был отправлен в районы, эта книга не вошла и в посмертный трехтомник писателя.

Филиппова всегда интересно было слушать. Я неоднократно задавал ему острые вопросы – хотелось узнать тот или иной факт из истории культурной жизни республики. 1990-е годы изобиловали публикациями на эти темы, а тут такая возможность – узнать все из первых рук от человека знающего, на глазах которого прошла вся культурная жизнь республики, начиная с 1950-х годов.

В то время в местных средствах массовой информации много говорилось о поэте Рами Гарипове, он подавался чуть ли не как диссидент, которого затравили за стремление возвысить свой родной язык. Писали, что он якобы был исключен из Союза писателей, уволен с работы и т. д. Поэтому меня тоже заинтересовало, где здесь правда, а где ложь, и я спросил о судьбе Гарипова у своего начальника. По словам Филиппова, все было не так или не совсем так, как тогда писали. Мы, говорил мне он, имея в виду, видимо, руководство Союза писателей Башкирии, всегда старались ему помочь, но он совершенно не хотел нигде работать. «Мы его устроили ответственным редактором в башкирский журнал “Пионер”. Работа заключалась в том, что нужно было на два дня в месяц прийти в редакцию, сделать макет номера – и все, целый месяц ты свободен! Но он и этого не хотел!» Филиппов, являясь председателем Литфонда (это была структура в составе Союза писателей, которая занималась материальным обеспечением его членов), добился у секретаря обкома Т. Ахунзянова выделения квартиры Гарипову (а ведь сейчас пишут, что партийные органы его преследовали!), но он потом уехал в деревню. По словам Филиппова, Гарипов, который был его близким другом, постоянно пил и изменял жене, работать не хотел, никаких преследований его не было, из Союза его не исключали. Однажды они разложили прямо на тротуаре перед парком им. А. Матросова костер и стали жарить в нем сосиски. Подошел милиционер и доставил обоих писателей в отделение. В несколько смягченной форме Филиппов через много лет рассказал об этом эпизоде на страницах журнала «Ватандаш».

На мой вопрос, действительно ли Гарипов был большим патриотом своего народа и преследовался за это, Александр Павлович сказал, что в этом отношении он был обычным человеком, но тогда вокруг него вились молодые ребята, которые гораздо позднее стали активистами национального движения, вот они и лепили из него образ преследуемого защитника соотечественников.

В годы моей работы в «Истоках» мне часто приходилось принимать участие в различных местных культурных нацтусовках, где мы распространяли газету – ее тираж расходился не очень хорошо и чаще всего был чуть более одной тысячи экземпляров. Несколько раз на вечерах памяти Рами Гарипова я видел его вдову Надежду Гарипову. Она довольно бегло говорила по-башкирски, хотя изначально не имела к этой культуре никакого отношения и вообще была не из наших мест. Впрочем, об этом много написано, поэтому повторяться не буду. Через некоторое время «Истоки» опубликовали резкую заметку академика Гайсы Хусаинова, смысл которой сводился к мысли, что мы, мол, можем найти Рами другую вдову. Хусаинов писал, что интеллектуальная элита возвысила Гарипова, а его вдова стала этим злоупотреблять.

От многих людей, близко знавших Рами Гарипова, я не раз слышал не очень лестные отзывы как о человеке. Однако о творчестве поэта все отзываются очень высоко. Сейчас о нем снят художественный фильм, но воссозданный в нем образ Гарипова не соответствует тому человеку, о котором мне рассказывали знавшие его.

В те годы в оппозиционной прессе часто писали об Урале Рахимове и особенно о его отце – первом президенте Башкортостана. Я поинтересовался у главного редактора и об этом. Оказалось, что Филиппов некоторое время жил с Муртазой Губайдулловичем, тогда директором крупного нефтезавода, на одной лестничной площадке, их дети выросли вместе, играя во дворе. Филиппов отзывался об Урале исключительно высоко, по его словам, это невероятно образованный человек, знающий несколько иностранных языков, досконально овладевший всеми тонкостями мировых технологий переработки нефти. Любые критические высказывания в адрес сына президента республики Филиппов категорически отвергал.

Я был свидетелем эволюции взглядов Александра Павловича на личность самого Муртазы Губайдулловича. Какое-то время отношение поэта к этому политику переживало период охлаждения. Сейчас, наверное, мало кто помнит, что после августа 1991 года именно Филиппов возглавил временный комитет по воссозданию коммунистической организации в Башкирии. По его словам, он пошел на это, потому что боялся, что всех коммунистов будут преследовать прямо на улицах. Надо сказать, что Филиппов всю жизнь был коммунистом брежневского типа и некоторое время сохранял эти убеждения после распада СССР. Ельцина и его окружение Филиппов ненавидел всегда, сколько я его знал, рассказывал, как его сын сопровождал приехавшего в Уфу тогда еще опального будущего президента России и видел, как он за день выпил три бутылки водки.

О его взглядах новые власти знали, и это сказывалось на их отношении к газете. Нас часто, что называется, гоняли с места на место, редакция постоянно переезжала то в общежитие, то в техникум, то еще куда, я и сам теперь уже не помню, но с десяток локаций «Истоки», наверное, сменили. Одно время мы печатались в Черниковке, там была подешевле типография, но листоподборочная машина фальцевала только две полосы, а газета выходила на трех, третья была отдельно. Своего транспорта у редакции не было, и Филиппов сам вывозил тираж на личной «Волне» либо в наш офис, либо в Дом печати, где мы примерно за пару часов или чуть больше вручную вкладывали эту полосу в две остальные, после чего Дом печати рассылал тираж по отделениям почтовой связи. Так приходилось делать дважды в месяц. Но прежде нужно было загрузить тираж в типографии, привезти ее с другого конца города и выгрузить. Мне часто приходилось ездить в перегруженной газетой «Волге» рядом с сидевшим за рулем Филипповым, в любой момент ожидая, что машина может в пути развалиться. Александр Павлович признавался, что несколько лет мы делали с ним газету вдвоем, и это в какой-то мере так и было: ответсекретарь Кондратьев занимался технической стороной и почти не печатался, Терещенко был в перманентном запое, Павлов по ряду причин, о которых скажу ниже, активной творческой деятельности не вел.

Впрочем, в те годы «гоняли» не только «Истоки». Редакции многих журналов («Акбузат», «Шонкар», «Агидель», «Тулпар») тоже постоянно переезжали с места на место. Поскольку мы часто были соседями, я познакомился с некоторыми местными литераторами. Помню, например, писателя Булата Рафикова. Едва видимый через клубы табачного дыма, он говорил на исторические темы. У него только что вышли исторические романы, и нам было о чем поговорить. Конечно, беседы эти были краткими, но я убедился, что историю своего народа он знает хорошо.

Окончание следует…