Жизнь была такой… Часть пятая

Как-то раз я командовал стрельбой с пригорка в пятнадцати метрах от орудия, которое располагалось в лощине, и его расчет противника не видел. Неожиданно пушка замолчала: в результате прорыва газов гильза снаряда приварилась к затвору, тем самым заклинив его. Я сильно ударил по его рукоятке, дернул ее на себя, и дымящаяся гильза вылетела на землю.

Внезапно мне сильно обожгло грудь, и я перестал чувствовать руку: немецкий снайпер выстрелил мне в спину. Присев за щитом пушки, я потрогал правой рукой пальцы левой и понял, что она на месте. Разрывной пулей мне разворотило верх полушубка. Кровь залила мне всю грудь до пояса. Теряя силы, я упал на бок. Солдаты сразу положили меня на плащ-палатку и потащили в медпункт. Рана оказалась большая и рваная, я стал задыхаться. Меня раздели, наложили на грудь повязку из множества бинтов, дышать сразу стало легче. Потом накрыли солдатскими шинелями, погрузили на запряженные лошадью сани, и ездовой солдат помчал меня галопом по наезженной зимней дороге. День был ясный. Все три километра, что мы ехали, немцы дорогу обстреливали снарядами и минами. Мое состояние было тяжелое. До санбатальона мы добрались, но ездовой получил тяжелое ранение, была ранена лошадь и сильно повреждены сани.

В санитарном батальоне со мной ничего не делали, а вечером с группой раненых отправили в полевой госпиталь, расположенный в одной из деревень в двадцати километрах от линии фронта. Мое состояние было настолько плохим, что я не мог даже пошевелиться. Неходячих вынесли на носилках и погрузили в кузов грузовой машины. Я оказался в самом низу, сверху меня прижали другие раненые, сдавили грудную клетку. Нащупал губами щель между досками, дышать стало полегче.

Стоял мороз, была ночь, бушевал снежный буран. Водитель, сбившись с пути, чуть было не увез нас в расположение немцев, но, услышав их голоса, повернул в сторону. Поплутав, он на рассвете привез нас в полевой госпиталь. Это было деревянное здание – видимо, бывшая школа, в которой располагались операционная и процедурные кабинеты, в соседних избах были палаты. Ходячие раненые заходили в здание сами, а нас внесли на носилках.

Меня сразу раздели и положили на операционный стол. Хирург была высокая женщина. Операция проводилась без наркоза – его в полевых условиях тогда не применяли. Боль была ужасной. Врач с помощью медсестры зашивала мою рану, которая оказалась 6 х 9 см, сказав: «Чтобы тебе было легче, кричи». Я несколько раз терял сознание, но всякий раз меня приводили в чувство. Закончив операцию, мне дали выпить 120 г спирта. Сразу стало легче, я как будто куда-то провалился.

Меня положили в избу для раненых в грудь. В других домах лежали раненые в голову, ноги, руки. В избе были нары, застеленные набитыми соломой матрацами и подушками, снабженные одеялами. Нас в этой «палате» было пятеро. Хозяевами избы были дед и бабка. Все жители деревни, приданной полевому госпиталю, были мобилизованы ухаживать за ранеными, их ставили на военное довольствие, а избы обеспечивали питанием, дровами, керосином для осветительных ламп, постельными принадлежностями, мылом и водой. За тремя-четырьмя «палатами» была закреплена медсестра. Дед с бабкой были не очень старыми, по утрам умывали нас, обрабатывали после отправки лежачих, кормили, поили.

Кормили три раза в день, питание было очень калорийным. В связи с тем, что этот полевой госпиталь считался фронтовым, всем ежедневно полагалось по 100 г водки – на пятерых раненых и деда с бабкой ежедневно выходило по две бутылки. Но так как у всех нас была высокая температура, есть нам не хотелось, поэтому дед с бабкой доедали наши порции и выпивали положенную нам водку.

Дед рассказывал нам, как организовывали колхозы, но нам было не до этого. Через неделю температура у меня начала постепенно спадать, появляться аппетит, а до этого я мог пить только крепкий сладкий чай, которым бабка поила сначала с ложки, а потом из кружки. На восьмой день пребывания в госпитале двое из нас ночью умерли, дед с бабкой обнаружили это утром, трупы сразу везли медсестра с санитарами. Мне стало жутко. В тот же день врач и медсестра сделали нам перевязки, измерили температуру и сообщили, что как только она нормализуется, отправят нас долечиваться в тыловой госпиталь. На другой день умер еще один мой сосед, у меня сразу поднялась температура, начался озноб, только начну засыпать, сразу снится бой, наступление немцев, сон моментально проходит. Так продолжалось с неделю. В избе всю ночь горела керосиновая лампа, дед с бабкой спали поочередно. Я почти не мог двигаться, тяжело дышал, думал, что уже не выживу.

В «палате» нас осталось двое, новых не поступало. Постепенно мы стали поправляться, температура пришла в норму. Я уже сидел, но вставать и ходить еще не мог, левая рука была на перевязи. И вот наступил день, когда нас на носилках погрузили в санитарные машины и повезли к поезду – полевой госпиталь располагался вблизи железной дороги. Почти четыре часа мы ждали – лежали в теплых плацкартных вагонах – пока раненых привозили из соседних полевых госпиталей. В вагонах были натянуты два яруса металлических сеток от кроватей, на них лежало чистое постельное белье и новые одеяла. На нижнем ярусе лежали тяжелораненые. Впервые за время болезни нас раздели до нательного белья и уложили в настоящие постели.

В вагонах за ранеными ухаживали две медсестры и санитары. На вторые сутки эшелон подвергся бомбардировке с воздуха, но, к счастью, безуспешно, – наши истребители отогнали немецких стервятников. Пока шла эта атака, раненые, которые могли сами передвигаться, покинули вагоны и залегли под ними, а лежачие оставались на своих местах. Пули прошивали вагоны насквозь, я подумал, что выжил на фронте, а теперь погибну здесь, но все обошлось благополучно. Вечером эшелон вновь тронулся в путь.

Эвакогоспиталь

Ночью нас доставили в госпиталь, развернутый в двухэтажном здании большой школы[1]. Санитары и медсестры помогли мне раздеться, так как левая рука совершенно бездействовала. Голыми нас отвели в санпропускник, побрили, постригли, обработали обеззараживающим раны составом, помыли в душе, одели в чистое белье, офицерам выдали пижамы, а солдатам халаты. Офицеров разместили в отдельных палатах на пять-шесть человек, остальных – в двадцатиместных помещениях, переоборудованных из школьных классов. Было тепло и светло. На другой день мне сделали рентген, показавший наличие крови в грудной клетке. Оказалось, что у меня были прострелены левое легкое и плевра, раздроблены лопатка и ключица, сломаны два ребра. В операционной мне сделали между ребрами прокол шприцем и с помощью резиновых шлангов и насоса с маховиком откачали один литр крови. Эту процедуру повторяли трижды, т. е. из меня откачали три литра крови, которая давила на сердце и легкое, затрудняя дыхание. После этой процедуры мне стало гораздо лучше.

В откачанной у меня крови было обнаружено девять мелких осколков от пули, а рентген выявил еще несколько их в легких. На мое счастье, внутрь не попали частицы одежды, что могло привести к загноению грудной клетки – именно от этого умерли мои соседи по «палате» в полевом госпитале.

Поврежденные лопатка, ключица и ребра срослись без применения гипса – сказался молодой, крепкий организм. Благодаря массажу стала восстанавливаться левая рука. Спустя два месяца я уже мог самостоятельно передвигаться до двери палаты. Наконец мне сняли швы, и стали через день обрабатывать и перевязывать рану, потом повязку и вовсе сняли, но только через несколько месяцев место ранения и половина груди приобрели чувствительность.

Я уже хорошо ходил, ежедневно под наблюдением медсестры тренировал руку. Мне очень хотелось вернуться в свой полк, к своим сослуживцам. Я стал уговаривать своего лечащего врача, а она – членов комиссии, чтобы меня направили в мою 19-ю гвардейскую дивизию. Я полагал, что среди боевых товарищей гораздо быстрее восстановлю силы и боевые навыки.

Военно-медицинская комиссия признала меня ограниченно годным для дальнейшей службы, мне выдали медицинское заключение и историю болезни по ранению, проездные документы на поезд и предоставили отпуск на 45 суток с последующим прибытием в штаб Московского военного округа.

В госпитале я получил новую офицерскую форму. Комиссар госпиталя вручил мне только что введенные в армии погоны и поздравил с выздоровлением. Погоны тогда еще были в новинку, поэтому я с непривычки часто поглядывал на свои плечи. Получив продукты питания, я сложил свои скудные пожитки, попрощался с товарищами по палате, с лечащим врачом и медсестрами и отправился на вокзал.

На улицах шло восстановление объектов народного хозяйства и жилых домов. На вокзале было много ехавших с фронта и возвращавшихся из госпиталей на фронт военнослужащих, демобилизованных и беженцев, огромные очереди стояли за продуктами для военных, за кипятком. Потолкавшись на вокзале, я узнал, что на Москву с запасного пути скоро отправится сборный санитарный эшелон, и поспешил к нему. Состав состоял из девяти вагонов, на перроне стояли медицинские работники в военной форме. Желающих попасть на этот поезд было много – в основном военные и возвращавшиеся из госпиталей раненые.

Рассказав медицинскому персоналу санитарного поезда о своем ранении и показав документы, я получил место. Добравшись до Москвы, недалеко от Казанского вокзала по имевшимся у меня талонам на питание взял в продуктовом пункте для военнослужащих паек и через несколько часов выехал в Ижевск, где не был целых шесть лет. Отгуляв сорок пять суток отпуска, я явился в штаб Московского военного округа для распределения в воинскую часть.

Литературная запись и примечания И.В. Кучумова

Продолжение следует…

[1] Имеется в виду эвакогоспиталь № 1892 (Владимирская область, г. Вязники, ул. Благовещенская, д. 16). В настоящее время в здании располагается школа № 3.