Мое ТМУ. Часть четвертая

Кто-то из ребят, успевших поплавать в Эстонском пароходстве, сказал, что этот Йыйесаар плавал после окончания нашего училища штурманом и пару лет тому назад сбежал с судна то ли в Швеции, то ли в Норвегии. Шинель "изменника родины" перед строем с позором не уничтожили, и она в качестве "б/у" продолжала служить верой и правдой при поездках в колхоз, наверное, ещё не одному поколению курсантов.

На следующее утро первые и вторые курсы отправили в колхозы Вяндрасского района на сельхозработы. Это был, как тогда называли, "подшефный район" нашего училища. Наш взвод по алфавиту был разбит на две группы по пятнадцать человек.

Старшим в нашей группе был назначен капитан-лейтенант Исай Исаевич Риммер, как он нам представился, поварихой – преподавательница английского языка Лидия Ивановна Белая. С этими двумя людьми в дальнейшем я был связан все три года пребывания в училище. Капитан-лейтенант Риммер, через год ему, как говорят на флоте, "кинули" (тогда это употреблялось в смысле – присвоили звание) капитана третьего ранга, с первого и до последнего курса преподавал нам по четыре-пять раз в неделю спецподготовку. Под его руководством мы изучили тральщик 254 проекта, как говорится, от киля до клотика, эксплуатацию его механизмов и систем, а также водолазное дело и многие другие военно-морские премудрости.

А Белая три года пыталась обучить нас английскому языку. И хотя она была неплохим преподавателем, к сожалению, в этом деле так и не преуспела. Мы зубрили Past и Present Inefinite, и прочие многочисленные грамматические премудрости, переводили какие-то заумные тексты, но нас совсем не учили разговорной речи, а ведь это должно было быть главным для моряков загранплавания.

Можно было подумать, что при встрече с советским моряком где-нибудь в Англии или другой англоговорящей стране, местные жители тут же кинутся к нему с просьбой перевести на русский язык какой-нибудь английский текст. Идиотизм, но так была построена программа обучения языку. Даже выпуская нас за границу, делалось все, чтобы сократить возможность контактов там с местным населением. Боялись "тлетворного влияния капитализма".

В колхоз с нами для общения с местным населением, в качестве переводчиков, поехали два курсанта-эстонца с судоводительского отделения: Петер Вееген и Мялк, имени его не помню. Первое время они чувствовали себя среди нас скованно, но потом между нами установились нормальные товарищеские отношения.

В колхозе нас поселили на хуторе в большом доме. Мы выгрузили из машины привезённые с собой матрасы и расположились на полу. Риммер спал с нами, Белой выделили отдельную комнату.

С хозяевами мы общались редко. Риммер, мы его между собой называли "каплей", передал нам убедительную их просьбу не обрывать яблоки в саду, там ещё оставались поздние сорта. Не могу сказать, что просьба была всеми услышана. Вечерами после отбоя иногда в темноте раздавался хруст пожираемых яблок. Риммер делал вид, что спит. Ежедневно назначался дневальный, который на работы не ходил, производил приборку в кубрике (нашу комнату с подачи Риммера мы называли исключительно так) и помогал Лидии Ивановне на камбузе: чистил картошку, носил воду, мыл посуду и т. д.

Сентябрь в Эстонии – это не бархатный сезон на Черноморском побережье. Часто шли дожди, временами задувал холодный ветер, но выпадали и тёплые солнечные дни. Шинель "изменника родины" успешно и согревала, и защищала меня от дождя. Она была явно не посвящена в его коварные замыслы, а, если и знала, то, наверняка, не разделяла их.

Мы собирали картошку, убирали лен, ворошили и укладывали в ригеля сено. Ригель – это две поставленные наклонно друг к другу деревянные рамы с несколькими поперечинами. На них укладывают скошенную траву. Получается что-то вроде шалаша, только без торцевых стенок. В дождливой Эстонии в сентябре сено на земле просто сгнило бы, а так его обдувает ветерком, оно понемногу даже сохнет, несмотря на капризы погоды. В этих же ригелях мы иногда прятались от дождя, а некоторые умудрялись там и вздремнуть часок-другой, если поблизости не было каплея. Вообще, работой мы старались себя не перетруждать. Риммер иногда, глядя на нас, вспоминал старую училищную поговорку и не только нашего училища: "Не тот нынче курсант пошёл – мелок, прожорлив и саковит".

– Про вас хоть и не скажешь "мелок", по сравнению с прежними семиклассниками вы богатыри, а все остальное – "в ноль" (артиллеристский термин – точное попадание).

Раза два мы ходили в колхозный клуб за пару километров, смотрели там кино. Помню, очень всем понравился фильм "Ленин в 1918 году" на эстонском языке. Горький заходит к Ленину:

– Tervist, seltsemees Lenin! (Здравствуйте, товарищ Ленин).

– Tere, tere, Aleksey Maksimovich! (Здрасьте, здрасьте, Алексей Максимович).

И так далее. Несколько раз ходили в баню. Баня была небольшая и топилась по-чёрному, на стенах ее был многолетний слой сажи. Электрического света в бане не было, зажигали свечку. Мылись мы группами человек по пять. В один из заходов кто-то уронил свечку, в темноте мы ее не нашли и оказалось, что она была одна. Домывались наощупь, а когда вышли наружу, начали хохотать, глядя друг на друга – все были перемазаны сажей, которая, к тому же, отмывалась потом с большим трудом.

В колхозе мы окончательно перезнакомились друг с другом, некоторых ребят я до этого не знал. Ближе всех я сошёлся с Женькой Троцким из Палдиски и Витькой Сергеевым, он до ТМУ после окончания Школы мореходного обучения (ШМО) – что-то вроде морского ПТУ, плавал кочегаром в Эстонском пароходстве на древнем пароходе "Тосно". С Витькой дружба сохранилась на долгие годы, хоть и виделись мы потом нечасто.

Телевизора на хуторе не было, а в сентябре в Эстонии темнеет уже довольно рано. Вечерами после ужина мы занимались травлей (в смысле, разговаривали, травили в прямом смысле мы позже, на первой плавательской практике) в кубрике, лёжа на наших матрасах. Белая и Риммер рассказывали нам об училище, его порядках и традициях. Так что за этот месяц, работая в колхозе, мы одновременно и проникались "училищным духом".

Риммер приучал нас к морской терминологии. Пол был палубой, стены – переборками, потолок – подволок, порог – комингс, табуретка – банка и т. д.

Лидия Ивановна была очень приятной женщиной. Молодая, не более тридцати лет, она была высокая и стройная. Лицом она напоминала тогда ещё молодую певицу Эдиту Пьеху. Очень женственная и дружелюбная в общении. У всех нас она вызывала огромную симпатию. К сожалению, судьба ее оказалась трагична. Она была замужем, имела дочь, но муж погиб в море. Через несколько лет она снова вышла замуж за механика из Эстонского пароходства. Говорили, что брак был счастливым, но во время беременности ребёнок скончался в утробе, а врачи этого не заметили. Лидия Ивановна умерла в тридцать с небольшим. Произошло это через несколько лет после окончания нами училища. Я всегда с большой теплотой вспоминаю эту очень хорошую, безвременно ушедшую женщину.

О себе Риммер рассказывал, что детство его прошло в Одессе, перед войной он поступил в созданное незадолго до этого военно-морское подготовительное училище. С началом войны одесских "подготов" (так на флоте называли воспитанников этих училищ) эвакуировали в Баку, там же после окончания училища он продолжил учёбу в ВВМИУ им. Дзержинского, эвакуированного в Баку из Питера. Окончил Дзержинку, по-моему, в 1946 году. Несколько лет служил на кораблях на Камчатке.

С самого начала Риммер предупредил нас:

– Чтобы мата я не слышал. За мат буду объявлять наряды вне очереди.

Естественно, иногда при непредвиденных обстоятельствах вырывалось что-нибудь не совсем цензурное. Как-то раз, когда каплей остался в доме, а мы собирали сено в ригеля, я споткнулся и соответствующим образом это прокомментировал.

Из-за одного из ригелей раздался голос:

– Филимонов!

Я спросил:

– Что?

– Ничего, как жизнь?

– Нормально, а как твоя молодая?

Из-за ригеля теперь раздался очень громкий голос:

– Филимонов! Ко мне!

Я, наконец, узнал голос Риммера. Подошёл к нему:

– Товарищ капитан-лейтенант, курсант Филимонов по вашему приказанию прибыл.

– Филимонов, вас что, интересует моя молодая жизнь?

– Извините, товарищ капитан-лейтенант, не узнал вас.

– Идите, и чтобы я больше ничего подобного не слышал.

– Есть!

Позже ребята рассказывали мне, что они видели, как подошёл Риммер и, слушая наш диалог, внутренне давились от смеха. Ведь мы всего несколько дней как стали курсантами, и офицеры казались нам очень высоким начальством, и вдруг они слышат мою непринуждённую беседу с Риммером.

В один из первых дней нашего пребывания в колхозе Риммер на утреннем построении стал спрашивать, кто чем занимался до училища. Кто-то поступил сразу после школы, кто-то успел поработать до поступления, кое-кто поплавал. Дошла очередь до меня, я сказал, что работал.

– Где?

– В почтовом ящике.

Раздался дружный хохот ребят. Снисходительно улыбаясь, Риммер сказал:

– Это надо понимать, что вы работали в предприятии почтовый ящик номер такой-то?

Я ответил, что именно так обычно это и понимают. Смех ребят меня разозлил. «Провинция» – подумал я. В Москве это был вполне естественный ответ и ни у кого он смеха не вызывал. Половина Москвы работала в почтовых ящиках и все отлично понимали, о чем идёт речь. А этим, видите ли, смешно.

Кто-то подошёл ко мне после построения:

– Как же ты залезал в почтовый ящик?

Я послал его кое-куда, добавив:

– Из какой берлоги ты вылез, если обычных вещей не знаешь.

За парня вступились остальные:

– Конечно, одни вы, москвичи, все знаете, а все остальные по берлогам живут.

Я махнул рукой:

– А ну вас.

Надо сказать, за все время обучения в училище, это был у меня единственный конфликт на почве моего, если можно так сказать, москвичизма. Москвичей во всем училище было два-три человека, и относились к нам даже с некоторой долей уважения уже только потому, что мы из Москвы.